Останься в моей памяти (СИ), стр. 39

В дверь легонько стучат.

— Да-да, войдите, — разрешает Арман и оборачивается через плечо, чтобы посмотреть, кто пришёл.

А пришла Айла. Моя жена. Всё ещё моя законная супруга, и это та самая правда, которая сейчас меня спасает.

— Здравствуйте, — лёгким кивком приветствует она докторов.

На ней синее платье, волосы собраны, глаза красные — видно, что плакала по дороге. Она сначала останавливается на пороге, держась за ручку двери. Мы встречаемся взглядами, и я клянусь, моё сердце сейчас выскочит из груди от того, как я люблю её. Но в её глазах — облегчение и боль. Она знает о моём предательстве, она прошла через ад из-за этого. А теперь моя очередь.

— Хасан… — еле слышно произносит Айла.

— Не бойтесь, Айла. Подойдите ближе, — говорит ей Арман, а я вдруг ищу в его тоне скрытый смысл.

Она идёт ко мне. Моя, моя, всё ещё моя. Я любил её всю жизнь. Там, в другой реальности, я слышал её мысли и чувства, я проживал всё вместе с ней, проживал за нас двоих.

Протянув к ней руку, молю мысленно, чтобы она её взяла.

— Айла…

Она осторожничает, берёт мою ладонь в свою, сжимает её несильно.

— Скажи хоть что-нибудь, — молю её, потому что молчание — невыносимо.

Дорогие друзья! В связи с тем, что на прошлой неделе большие главы выходили каждый день, на этой у нас небольшое измнение (еще местные праздники виноваты))) Следующая глава — завтра (она большая), далее ср, чт — выходные, в пятницу снова глава, а в субботу и воскреснье — выходные. Через неделю график без измнений.

Также хочу вам рассказать, что на втором аккаунте — Эмма Власова — сегодня в честь Наурыза скидки на все книги!

https:// /shrt/ijmW

Глава 41

Из уголка её глаза медленно покатилась слеза.

Секундой ранее я заметил, как она дрожала на её ресницах, сорвалась и покатилась вниз по щеке, оставляя блестящую дорожку на коже. Айла тут же стирает её ладонью, словно не желая плакать при мне. Я и сам понимаю, что не заслуживаю ее слез после всего, что сделал.

И всё же я любуюсь той Айлой, что на семь лет моложе. Синее платье мягко облегает её стройную фигуру. Мне кажется, я слышу тот самый аромат, к которому так привык, который всегда ассоциировался с ней. Ее губы сжаты в тонкую нить, и я тому причина.

Арман поднимается со стула.

— Мы не будем вам мешать, — говорит он спокойно.

Другой врач, стоящий у окна, спохватившись, кивает:

— Да, конечно. Оставим вас наедине.

Айла переводит взгляд на доктора. На миг их глаза встречаются, и мне это почему-то не нравится так сильно, что я машинально хмурюсь.

Замечает это Арман или нет — для меня неважно. Но его тон остаётся таким же ровным, когда он добавляет:

— Айла, нам с вами нужно будет обсудить дальнейшее лечение. Наберите меня, когда выйдете, поговорим.

— Да, конечно. Спасибо большое, Арман Саматович, — с готовностью кивает она.

Арман придвигает стул ближе к моей кровати и слегка касается спинки ладонью. Почему-то именно это режет сильнее всего.

— Присаживайтесь.

Я молчу, но внутри всё неприятно натягивается. Меня раздражает, как он с ней разговаривает. Как уверенно держится рядом. Как смотрит внимательно, мягко, слишком спокойно для человека, которому должно быть всё равно на жену пациента. И ещё больше раздражает то, что Айла отвечает ему так, будто между ними уже выстроилось какое-то привычное общение.

Он сказал, что я лежал в коме двадцать один день. Почти месяц, во время которого я был в своем собственном аду и вернулся назад. Но что было в реальности, пока я спал? Не знаю, сколько раз Арман видел Айлу. Не знаю, был ли он рядом с ней, когда она плакала, говорил ли, что всё будет хорошо.

И хуже всего то, что я не имею права ревновать, но я ревную. Это дурное чувство поднимается из глубины чёрной лавой, и я только сильнее сжимаю челюсть.

Врачи наконец выходят и деликатно закрывают за собой дверь. В палате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание и стук сердца.

Айла опускается на край стула, держит спину прямо, а руки складывает на коленях. Между нами расстояние — физическое и душевное. Я так хочу, чтобы она снова взяла меня за руку, я хочу поцеловать ее пальцы, хочу провести ладонью по ее лицу. Но всем своим видом Айла даёт понять, что этого не будет.

Наконец она делает глубокий вдох и прерывает молчание:

— Я рада, что ты вышел из комы.

Посмотрев ей в глаза, понимаю, что мне физически тяжело выдерживать ее взгляд, потому что она всё знает. Знает, где и с кем я был в ту ночь, и почему меня привезли в больницу не одного. Знает всё то, от чего меня самого сейчас выворачивает наизнанку.

— Айла, послушай, — начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. — Прости меня. Прости… за всё.

Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.

Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:

— Я рада, что ты проснулся в здравом уме.

Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.

— Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, — сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. — Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.

— Да, — медленно киваю, — к сожалению, я помню всё.

Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.

— Эти дни были самыми сложными в моей жизни, — произносит она.

Не обвиняя и не упрекая, а лишь констатируя факт. И именно поэтому каждое слово бьёт сильнее.

— В нашей жизни.

Сглатываю.

— Как девочки?

Айла чуть выдыхает, как будто именно этого вопроса и ждала.

— Медина вернулась.

— Вернулась? — переспрашиваю я.

— Да. Она не стала сдавать экзамены. Сказала, что не может оставаться там, пока ты в таком состоянии. Мы пытались её отговорить, но она всё решила сама. Прилетела почти сразу.

Я закрываю глаза на секунду.

Медина. В моем видении она окончила университет, работала, собиралась замуж. Мы с Айлой встречали сватов в нашем доме. Господи…

— Руфина? — хрипло спрашиваю я.

— Руфина держится. Внешне она сильная, но я же вижу, как она испугана.

Я киваю и собираюсь с силами для самого важного вопроса.

— А Алиюша?

На имени младшей дочери мой голос ломается. Айла смотрит на меня чуть внимательнее, будто её настораживает не сам вопрос, а то, как я его задаю.

— Алиюша дома, — отвечает она мягче. — С ней всё хорошо. Она очень переживала. Каждый день спрашивала, когда тебя можно будет увидеть. Она заходила вместе со мной несколько раз.

— Она всё еще танцует?

— Нет, — мотает головой Айла. — Как-то резко перестала, сказала, что не может танцевать, пока ты в больнице. Но она стала много рисовать, и я вижу в ней огромный потенциал. Она рисует для тебя, всё собирает, чтобы потом подарить.

У меня резко темнеет в глазах от накатившего облегчения.

Жива. Моя малышка жива.

Снова и снова эти два слова набатом ударяют по сердцу, и я с трудом держу лицо. Мне хочется заплакать, зажмуриться, уткнуться лбом в подушку и просто благодарить Аллаха за этот невозможный шанс. Но я только лежу и с трудом выдыхаю через нос.

Айла замечает мое состояние.

— Хасан? Тебе плохо?

— Нет, — шепчу я. — Просто продолжай.

Она медлит, но всё же рассказывает:

— Когда врач позвонил и сказал, что ты пришёл в себя, мы все вздохнули с облегчением.

По тому, как Айла выглядит и говорит, я понимаю, что она смертельно устала. Вблизи я лучше могу разглядеть её. Под глазами тени, лицо осунулось, она похудела. Даже пальцы кажутся тоньше, чем раньше. Этот месяц прошёлся по ней катком.