Останься в моей памяти (СИ), стр. 37
Врач открывает рот, чтобы повторить, но она уже не слушает.
— Нет! — мотает головой она, отказываясь верить. — Она обещала прийти домой до темноты. Она сказала, что недолго. Вы про кого-то другого говорите.
— Айла, жаным, — ее пытается притянуть к себе Айгуля, но Айла отстраняется.
— Нам очень жаль, но сердце не выдержало.
— Нет-нет, — она смотрит на доктора стеклянными глазами, — Идите обратино, сделайте еще что-нибудь. Она жива. Моя девочка. Пожалуйста...спасите мою девочку. Вы же можете.
— Айла, — снова зовет сестра и на этот раз она позволяет себя обнять, но это самая страшная картина в моей жизни. И когда Айгул прижимает ее к себе, Айла кричит так громко, что всё вокруг звенит от страшного воя:
— Нет! Где моя дочь?! Мне нужна моя доченька! Алиюша! Алия!
Она рвется вперед, к дверям, откуда вышел врач. Айгуля с мужем хватают ее, удерживают.
— Алия! — кричит Айла, вырываясь. — Девочка моя! Алиюша!
Я слышу ее нечеловеческий рев, и мне кажется, что земля уходит из-под ног. Я делаю шаг назад, потом еще один. Спина упирается в холодную больничную стену.
Я смотрю на Айлу, которую держат, которая бьется в истерике, и не могу пошевелиться. Не могу подойти. Не могу ничего сказать.
Теперь время не бежит. Оно остановилось. И кошмар, в котором мы все оказались, реален и необратим. Айла кричит. Ее голос разрывает мертвую тишину.
Я сползаю по стене вниз, сажусь на холодный пол и смотрю перед собой, но ничего не вижу.
Слезы душат, я даже не пытаюсь их сдерживать. Моя дочь. Моя маленькая Алия. Я не успел, не смог ничего не сделать. Я думал, еще есть время. Моя малышка с колючим характером, которую я подвел.
Она ушла. Ее больше нет. А я отказываюсь в это верить.
— Пустите меня к ней! — все так же кричит Айла. — Где моя девочка? Где моя доченька?
— Мама, мама, — плачут рядом старшие.
Смотрю на все, как в тумане. Айла на коленях, Айгуля с мужем пытаются ее поднять, она сопротивляется. И вдруг накрывает резкая, острая боль в висках, которой я никогда прежде не испытывал. Как будто кто-то вонзил в кожу раскаленные иглы. Я зажмуриваюсь, хватаюсь за голову. Свет ламп режет глаза, становится невыносимым.
Я кричу дурниной. Сам не понимаю, что. Просто наружу вырывается вопль, полный боли и ужаса.
— Папа! — зовет Руфина. — Папа, что с тобой?! Папа!
Я слышу ее голос издалека, как будто я ухожу на дно, а она окликает меня с поверхности.
— Папа! Папа!
Но я все-таки иду ко дну. Меня затягивает трясина в холодном болоте. Темнота вокруг становится бесконечной. Я проваливаюсь в нее, и в последней вспышке сознания вижу Алию. Маленькую, лет шести, на деревянных качелях в саду. Я раскачиваю ее, а она тянет руку вверх, чтобы достать до листьев. Моя девочка смеется так звонко, так счастливо.
— Папа! — кричит, захлебываясь от радости. — Смотри, как я умею!
Продолжение завтра. Держитесь. И извините.
Глава 39
Хасан
— Папа! — кричит маленькая Алиюша, пытаясь дотянуться до ветки. — Смотри, как я умею!
Резкий свет бьет по глазам даже сквозь закрытые веки. Я чувствую его — беспощадный, ослепительный, режущий.
Первое, что приходит, — боль. Голова раскалывается так, будто по ней проехал бульдозер. Во рту пересохло, горло саднит, и я ощущаю что-то инородное, мешающее дышать.
Трубка.
Я пытаюсь открыть глаза. Получается с трудом, веки налиты свинцом, но, разлепив их, я вижу потолок и лампы. Надо мной склоняются люди — размытые силуэты в белом. Они что-то говорят, я вижу, как шевелятся их губы, но слова не складываются в предложения. Как будто я слушаю речь сквозь толщу воды.
Что происходит?
Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Только чувствую чью-то руку на своем плече.
Кто-то низко нагнулся и посветил мне в глаза фонариком. Яркий желтый луч режет сетчату, заставляя зажмуриться. Всё, что я вижу вокруг себя, сливается в одну проклтяую карусель, что крутиться, крутиться, без остановки пока меня вновь не накрывает тьма.
Дальше сон… или забытье. Я проваливаюсь и выныриваю, снова погружаюсь на дно. Каждый раз, когда открываю глаза, надо мной новые лица. Врачи, медсестры. Они что-то делают, говорят, а я не могу их понять.
В какой-то момент чувствую, что трубку убирают из горла. Становится легче дышать, но горло болит еще сильнее. Сознание все еще мутное, плывет, как в бреду.
— Вы меня слышите? — спрашивает один из врачей и внимательно смотрит на меня.
И я вдруг понимаю, что слышу, что наконец могу разобрать речь. Я хочу сказать «да», но голос не слушается. Только киваю.
— Отлично. Можете пошевелить пальцами?
Я пытаюсь. Чувствую, как мышцы напрягаются, но движения какие-то неверные, слабые.
— А сжать мою руку?
Он кладет свою ладонь в мою, и я ее сжимаю. Получается так себе, но уже что-то.
— Хорошо. А теперь попытайтесь сфокусировать взгляд на мне.
Я смотрю на него. Его лицо расплывается, черты плывут, как в тумане. Я пытаюсь удержать фокус, но веки тяжелеют, и я снова проваливаюсь в темноту.
Все еще не понимаю, день сейчас или ночь. Меня поднимают несколько человек и перекладывают на каталку. Она мерно покачивается, крнла меня куда-то везут, больничные лампы появляются и исчезают, потом лифт, и снова коридор. В палате меня снова перекладывают, теперь уже на кровать.
— Что... случилось? — выдавливаю я, повернув голову к медсестре, которая собралась ставить мне капельницу.
Голос звучит коряво, окончания проглатываю, язык будто деревянный. Но медсестра все понимает. Она убегает и через пару минут возвращается с врачом. Тот смотрит на меня и улыбается.
— Добро пожаловать назад, — говорит он.
— Ку-да? — я все еще с трудом выговариваю слова.
— Вы попали в аварию, — объясняет врач. — После операции провели двадцать один день в коме.
Все мне кажется сейчас таким странным, будто не со мной происходит. В попытке напрячь память я вдруг вызываю в сознании видения настолько реальные и ясные, что теперь уже сердце дает о себе знать и болезненно ноет, сжимается.
Взрослые дочери: Руфина. Медина. Алия. Мои девочки, которые уже не маленькие... которых я бросил.
Айла. Ее лицо, ее слезы, высказанные обиды, которые обрывками фраз вспыхивали в воспаленном сознани.
Измена. Та роковая ночь. Сауле на коленях передо мной в гостиничном номере.
Авария. Дождь. Мокрый проспект. Меня подрезает машина, и я резко выворачиваю руль, вылетаю с дороги…
И Алия.
Моя младшая дочь, моя дорогая девочка. Я вспоминаю слова врача о том, что ее сердце остановилось. И безумный крик Айлы...
Я вжимаюсь затылком в подушку и начинаю мычать. Низкий, страшный, какой-то нечеловеческий стон вырывается из груди. Боль в голове усиливается, растекается по черепу огнем.
Я вспомнил. Все вспомнил. И от этого сделалось еще больнее, потому как я знаю, что отключился ровно в тот момент, когда понял, что больше ничего не изменить. Говорят, все возможно исправить, кроме смерти. Но она подобралась внезапно и близко, забрав у нас самое дорогое.
— Моя... дочка? — хриплю я, глядя на врача. — А...лия?
Врач кивает на меня с пониманием.
— Да, у вас три дочери, — подтверждает он. — Они приходили ненадолго с вашей женой. Переживали очень. Скоро мы разрешим им к вам зайти.
Я не понимаю. Совсем не понимаю.
— Вы попали в аварию и пролежали в коме двадцать один день, — повторяет врач. — Постепенно все функции восстановятся, не переживайте. Мы поможем.
Я мотаю головой. Нет, не то. Я упал в коридоре больницы, авария была очень давно.
— Сколько вам лет? Вы помните? — спрашивает врач.
Что за глупый вопрос?
— Сорок... восемь, — отвечаею еле-еле.
Мужчина сдвигает брови к переносице и с неподдельным интересом разглдяывает меня, после чего снова меня допрашивает:
— А год вы помните?
— Двадцать...шестой, — хрипло отзываюсь.