Останься в моей памяти (СИ), стр. 26

— Кстати, Алия вечером остаётся у тёти Айгуль. Они же очень дружат с Назерке.

— А Медина?

— А Медина завтра рано утром уезжает с Алишером на предсвадебную фотосессию.

Она смотрит на меня, и я всё понимаю. Завтра в доме никого, кроме Айлы, не будет.

— Садись, пап. Отвезу тебя.

Я сажусь на пассажирское сиденье. Руфина занимает место водителя, пристёгивается.

— Ты хороший адвокат, — снова хвалю её, глядя на дорогу. — Как говорится, наши дети будут лучше, чем мы.

— Посмотрим, — она заводит мотор. — Решение ещё не вынесли.

— Дело не в решении, — качаю я головой. — Дело в том, как ты работаешь.

Она молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

— Спасибо, пап.

Глава 29

Айла

Утро принадлежит только мне.

Я стою под тёплыми струями воды уже полчаса, а может, и больше. Кажется, время течёт медленнее, вода смывает остатки сна, напряжение последних дней, мысли, которые не давали покоя ночью.

Я мою голову любимым шампунем с аргановым маслом — пальцы массируют кожу, пена стекает по плечам. Потом гель для душа с розмарином и мятой, который бодрит, прогоняет остатки сонливости. Я не спешу. Сегодня суббота, девочек нет дома, и я могу позволить себе никуда не торопиться.

Выключаю воду. Тянусь за полотенцем, заворачиваю волосы в тюрбан, как делаю всегда после душа. На ещё влажную кожу наношу миндальное масло — несколько капель на ладони, растираю, втираю массажными движениями. Руки скользят по телу, а я в который раз успокаиваю себя тем, что в сорок семь я всё ещё в хорошей форме. Да, годы берут своё, кожа уже не та, что в двадцать пять и даже тридцать пять, но я работаю над этим. Йога три раза в неделю, правильное питание, уход. Молодёжь сейчас называет это «базовым минимумом».

Подхожу к круглому зеркалу с подсветкой — лучшая покупка в ванную за последние годы. Оно даёт ровный, тёплый свет, который выгодно подчёркивает лицо, а не высвечивает каждый недостаток. Наношу молочко для умывания, смываю. Далее тонер, всего несколько капель сыворотки и, наконец, завершающий аккорд моего утреннего ритуала — увлажняющий крем.

Волосы ещё влажные под полотенцем, на мне длинный шёлковый халат. Раньше, лет десять назад, я носила короткие, едва прикрывающие бёдра комплекты. Теперь предпочитаю оставлять это молодым. В сорок семь хочется уюта и комфорта, да и соблазнять мне дома уже некого.

Я кручусь перед зеркалом, рассматривая лицо. Морщинки у глаз становятся чуть заметнее, но мне даже нравится — они придают взгляду глубину. Я улыбаюсь своему отражению.

— Неплохо, Айла, — хвалю себя. — Совсем неплохо.

Из окна в спальне доносится какой-то шум. Ритмичный, гудящий, настойчивый. Похоже на работу газонокосилки. Я не придаю значения, думая, что скорее всего, это сосед с утра пораньше начал косить. Молодец, что сказать. У меня всё никак руки не доходят. Заплатить ему, что ли, чтобы и у меня поработал. Нет, кудай сактасын (упаси Боже). У него жена жутко ревнивая. И придёт же в голову дурацкая мысль!

Выйдя из ванной в спальню, понимаю, что звук становится громче. Намного громче. Он доносится прямо под моими окнами.

Нахмурившись, подхожу к балконной двери, раздвигаю шторы и выхожу наружу.

И что я вижу? Внизу, на моём газоне, с моей газонокосилкой ходит Хасан.

Он толкает её перед собой, ровными полосами срезая траву. Солнце печёт, сегодня на удивление жаркий день для середины мая. Серая футболка на нём покрылась тёмными пятнами. Он не замечает меня, так как полностью сосредоточен на процессе.

Я же стою на балконе, сжимая перила и говоря себе: «Только не нервничай». Но что это ещё такое? Он совсем с ума сошёл? Врывается в мой двор, берёт мою косилку, хозяйничает, как у себя дома?

Резко разворачиваюсь и захожу в комнату. На ходу срываю с головы полотенце, мокрые волосы падают на плечи, капли стекают за воротник халата. Я сбегаю по лестнице, на секунду задерживаюсь, чтобы сунуть ноги в тапки, и вылетаю на крыльцо в тот самый момент, когда он поддевает низ футболки пальцами, быстро снимает её и вешает на тонкую перекладину на газонокосилке.

Сглатываю. Сто лет не видела его без одежды. И вот теперь смотрю на его подкачанные руки, спину, волосатую грудь. Живота нет. Кубиков тоже, но он подтянут. Руфи говорила, что занимается с реабилитологом после аварии, но до неё ходил в спортзал.

И надо же… по закону подлости Хасан поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются.

Я смотрю на него и вижу решимость, усталость… и внезапно того, каким он был семь-восемь лет назад. Он глядит на меня снова так же, как тогда на крыльце, когда увидел с Арманом.

Нельзя позволять умершим чувствам воскресать. Нельзя.

Спускаюсь с крыльца на газон. Трава под тапками мягкая, свежескошенная. Видимо, он уже успел половину сделать.

Хасан выключает газонокосилку. Гул смолкает, наступает тишина, только птицы поют где-то вдалеке.

— Что ты себе позволяешь? — прикрывая халат в районе груди, громко спрашиваю. — Ты не можешь вот так врываться и хозяйничать! Это мой дом!

Он смотрит на меня спокойно, хотя я вижу, как его взгляд скользнул по моему лицу к груди, которую я вовремя прикрыла.

— Я слышал, ты всё никак не вызовешь мастера, — отвечает он спокойно. — А у тебя гости на следующей неделе.

Я задыхаюсь от возмущения.

— Это тебя не касается, — стараюсь не кричать, но зудит страшно. — Это мой дом. Ты семь лет сюда не приходил, тебе было всё равно, как мы живём.

Хасан молчит. Стискивает зубы так, что я вижу, как двигаются желваки по коже. Отводит взгляд, смотрит в сторону, на яблони. Потом снова переводит взгляд на меня.

— Мне жаль, Айла, — произносит твёрдо. — Мне жаль, что все эти семь лет я был мудаком. А сейчас я просто хочу помочь. У тебя лейка в душе протекает, и у Алии в комнате розетка отошла. Я всё это могу сделать, поэтому пришёл сам. Потому что знаю: ты не попросишь. Никогда не попросишь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Потому что он прав. Я бы не попросила. Ни за что. Я и в последние годы нашей совместной жизни нудила, что он опять что-то забыл.

— Ты что-то об этом помнишь? Почему ты так говоришь? — выдавливаю я.

— Только то, что рассказали девочки, — вздыхает он. — Мы ругались в последнее время. Я забивал на домашние дела, хотя ты просила.

— Да, так и было. Ты забивал, — снова завожусь я. — Ты забивал на всё, Хасан! На ворота, которые не работали, на розетки, на бойлер, на меня, на детей! У тебя всегда были дела поважнее! Ты приходил домой, когда мы уже спали. Я тащила всё одна, а ты даже не замечал!

— Да, Айла, — парирует он. — Да. Я не всё помню, но вот таким я был, — разводит руками.

— И сейчас ты явился, думаешь, покосишь траву, починишь пару розеток — и всё? Всё будет хорошо? — мой голос срывается. От утренней радости не осталось и следа, потому что каждый раз, когда он появляется в моём пространстве, я тут же вспоминаю свою боль. — Ты хоть понимаешь, сколько раз хотела, чтобы ты просто обнял меня и спросил, как у меня дела, был тем мужчиной, за которого я выходила когда-то… который говорил: «Я всё решу»? А ты не решал. Ты просто ушёл к любовнице. Ты, ты…

Я не могу договорить. Ком в горле душит.

Хасан делает шаг ко мне. Потом ещё один.

— Айла, — его голос хриплый, надломленный. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я просто… я не могу иначе. Я не помню эти семь лет, но я помню тебя. Помню, как любил тебя. Помню, как мы были счастливы. И когда я смотрю на тебя сейчас…

— Не надо, — встряхиваю головой, отхожу назад, но он уже совсем близко.

— Я вижу ту самую женщину, которую потерял по собственной глупости. И я готов на всё, чтобы хоть как-то это искупить. Хоть траву косить, хоть розетки чинить, хоть под дождём под твоими окнами стоять.

— Хасан, прекрати…

Но он не слушает. Его руки ложатся на мои плечи, скользят вверх, и я чувствую тепло его ладоней на своих щеках. Он берёт моё лицо в руки, большие пальцы гладят щёки, и я внезапно перестаю сопротивляться, потому что этот жест я помню. Так он касался меня тысячи раз. В ссорах и в минуты нежности.