Останься в моей памяти (СИ), стр. 21

Алия остаётся стоять под дождём. Волосы быстро намокают, хвост тяжелеет, по лицу стекают капли.

Я быстро снимаю пиджак, поднимаю его над её головой, укрывая от дождя.

— Простудишься, — говорю я.

Она дёргается, хочет отстраниться, но я упрямо держу пиджак. Дождь льёт как из ведра, рубашка намокает мгновенно, прилипает к телу. Но мне плевать.

— Не приходи сюда, — говорит она жёстко. — Зачем ты меня позоришь?

Понимаю, что это сказано от глубокой обиды. Поэтому держусь.

— Я не хотел тебя позорить или обидеть. Я просто хочу, чтобы ты со мной поговорила. Хочу проводить с тобой время, быть частью твоей жизни.

Алия буравит меня взглядом, который очень похож на взгляд Айлы. Надо же, глаза у неё мои, а смотрит, как мать.

— Поздно уже, — перекрикивает шум ливня. — Проводить время. Я выросла без тебя. Ты мне уже не нужен.

Эти слова бьют и обжигают сильнее молнии. Если бы сейчас она попала в меня, я бы сгорел. Я пытался понять и вспомнить, как я мог быть с ней так жесток, но ничего не получилось.

— Я знаю, что опоздал, не был рядом, и ты меня ненавидишь. Имеешь право.

Она смотрит в упор, прожигая теми же глазами, как у её дракона.

— Но я всё равно буду приходить, — продолжаю я. — Буду ждать тебя у школы, где угодно буду ждать, пока ты сдашься.

Её губы дрожат от холода, после чего она гордо вскидывает подбородок и отвечает:

— Мне всё равно.

Подняв руку, она сносит мой пиджак, который падает на землю, и возвращается к подруге, и они быстрым шагом идут по улице. Я задыхаюсь, воздух не поступает в лёгкие, а грудную клетку больно сдавливает.

Дождь заканчивается как-то слишком резко, и сквозь плотные облака прорезаются солнечные лучи. Я иду совсем в другую сторону, достаю из кармана телефон, чтобы вызвать такси, но вижу пять пропущенных от Сауле. В последние дни мы почти не созванивались, она отправляет мне фотографии и видео сына, я отправляю короткие реакции.

Перезваниваю ей, и она берёт очень быстро:

— Хасан, наконец-то, — взволнованно начинает.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? У Омара ветрянка, он плачет, зовёт тебя.

Я медлю, не понимая, что сейчас творится внутри. У меня нет тревоги за мальчика, нет отцовской нежности, какую я испытываю, думая о дочерях. Но я должен идти к нему.

— Да, хорошо, я буду.

Юра прибьёт меня. Он и так входит в моё положение как партнёр, помогает восстановить пробелы в работе, не давит. А я сейчас нагло пропускаю работу, снова копаясь в себе. Тот Хасан, которым я был до аварии, — совсем другой человек. Я был жёстким и строгим с коллегами, тогда как Юра был мягче. Я задерживался в офисе допоздна и требовал этого от других, если у нас «горело». Я не позволял себе раскисать, болеть, пропускать.

Сейчас я совершенно себя не узнаю. Я потерян и не найден.

Такси останавливается у знакомого таунхауса. Поблагодарив водителя, выхожу, поднимаюсь по лестнице, нажимаю звонок. Рубашка и брюки липнут к телу, волосы более или менее подсохли.

Дверь открывается почти сразу. Сауле стоит на пороге в летнем платье, немного уставшая, с собранными в хвост волосами. Её взгляд скользит по моей мокрой одежде и прилипшим ко лбу волосам.

— Ты попал под дождь?

— Да, — киваю коротко. — Где Омар?

— Он уснул, — она отступает, впуская меня. — Минут десять назад. Так ждал тебя, бедняжка. Всё к окну подбегал, спрашивал, когда папа придёт. Но потом попросил мультик и уснул под него, представляешь?

Я захожу в холл и разуваюсь.

— Ты можешь подождать, пока он проснётся, — Сауле смотрит на меня с надеждой. — Он будет так рад тебя увидеть.

— Да, — соглашаюсь. — Подожду.

Сауле выдыхает с облегчением.

— Я принесу тебе твою одежду. У тебя здесь много осталось. Если хочешь, можешь сходить в душ. Согреешься. А я сделаю горячий чай.

Она очень старается мне угодить, несмотря на то, что сама устала. И странно, что не позвонила мне ещё вчера, когда у Омара поднялась температура.

— Ты права. Мне бы в душ. Куда идти?

— Пойдём, я покажу.

Мы поднимаемся наверх. Сауле останавливается перед дверью в спальню. Открывает её, пропускает меня вперёд.

— Это спальня, — говорит она. — Я пока вытащу твои домашние вещи из гардероба.

Я захожу и осматриваюсь. Комната светлая, в мягких бежевых тонах. Большая кровать с высоким изголовьем, застеленная светлым покрывалом. Две прикроватные тумбочки, над которыми по обе стороны установлены настенные светильники. У окна — туалетный столик с зеркалом, на котором аккуратно расставлена косметика Сауле. На стене напротив кровати висит большая плазма.

Сбоку от кровати — вход в гардеробную. А в стене напротив кровати ещё одна дверь — в ванную, судя по всему.

Я стою посреди этой комнаты и чувствую себя чужим. Здесь всё пахнет ею, её запахом, её присутствием. На тумбочке — наша фотография в рамке: я и Сауле вдвоём на фоне моря. Она смотрит в кадр, смеётся, я обнимаю её и целую в висок.

Это так странно. Фото излучает любовь, страсть, привязанность между нами, но ничего этого не ощущаю.

Сауле выносит вещи, протягивает их мне вместе с банным халатом. Она указывает на ванную и говорит, что сама будет на кухне. В этот раз не давит, ничего не требует, не кричит. На своей территории она, вероятно, чувствует себя увереннее.

Ванная просторная, стильная, с двумя раковинами и просторной душевой. Раздевшись и войдя внутрь, включаю кран и встаю под прямоугольную лейку. Горячая вода обжигает кожу, и это хорошо. Закрываю глаза, подставляю лицо под струи, пытаясь смыть с себя дурные мысли.

Внезапно по спине пробегает холодок. Я понимаю, что стеклянная дверь душевой открылась, впуская воздух из ванной. И только я хочу обернуться, как к моей спине прижимается обнажённое тело. Женские руки обвивают меня, ладони ложатся на грудь, пальцы скользят по мокрой коже. Я чувствую её дыхание на своей спине.

Сауле.

— Хасан, — шепчет она, прижимаясь сильнее, целуя кожу между лопаток. — Я не могу без тебя.

Глава 24

— Хасан, — повторяет моё имя тихо и губами касается моего плеча. — Помнишь, как ты любил меня? Как мы не могли оторваться друг от друга? Надышаться не могли, насытиться...

Её голос дрожит. В нём столько боли, столько мольбы, что на секунду мне становится её жаль.

— Ты говорил, что никогда никого не хотел так, как меня, — продолжает она, прижимаясь щекой к коже. — Помнишь? Мы любили заниматься сексом здесь, в душе. Ты прижимал меня к стене, и вода лилась на нас, а мы не могли остановиться...

Я стою неподвижно. Вода кажется уже обжигающе горячей. Я чувствую каждое прикосновение её губ к телу, каждое движение её пальцев на моей груди.

И вдруг что-то происходит.

В груди становится тесно. Каждый удар сердца отдаётся внизу тяжёлым, нарастающим напряжением. Эта реакция на Сауле поднялась внезапно, с самого дна. Будто тело узнаёт то, что разум начисто стёр.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

Она стоит передо мной и кажется маленькой, хрупкой. Волосы прилипли к щеке, по лицу бегут слёзы вперемешку с водой. Глаза с поволокой, тёмные, полные надежды и отчаяния.

— Хасан, — сдавленно шепчет она. — Пожалуйста... попробуй вспомнить. Попробуй почувствовать. Я твоя жена. Я…

Её руки скользят по моим плечам, шее, лицу. Она приподнимается на цыпочки и касается моих губ своими. Дрожащие, мягкие, солёные от слёз губы ищут отклика, а я, закрыв глаза, позволяю себе провалиться в это ощущение.

Может быть, если я позволю телу вспомнить, разум последует за ним?

Обвиваю руками её талию. Она вздрагивает от этого и всхлипывает.

— Любимый... — выдыхает мне в губы. — Да... пожалуйста...

Я отвечаю на поцелуй, потому что дико хочу найти то, что потерял. Хотя бы кусочек. Хотя бы тень того человека, которым я был.

Пар сгущается вокруг нас. Остановившись, мы смотрим друг на друга, и я ищу ответы, копаясь в себе, в своих чувствах. Её ладонь плывёт вниз по животу. Она не отводит взгляда, когда пальцами обхватывает мой член.