Капралъ (СИ), стр. 44
Что-то мне подсказывало, что это не простая смена диспозиции. Штаб куда-то подевался, а вместе с ним подевались и адъютанты, и посыльные, которые рыскали по полю от штаба к полкам, передавая приказы и указания. Новых приказов полки больше не получали, так что вынуждены были теперь действовать самостоятельно. У нас за старшего, выходит, остался бригадир Кокошкин, под началом которого дрались мы вместе с Казанским пехотным.
Значит, будем драться сами, насколько это вообще возможно. Пока драка кипела там, впереди, на первой линии. И первая линия уже начинала пятиться назад. Пруссак ломил, мы гнулись… Ещё немного, и побегут, как пить дать, и это видел не только я. Далевский нервно ёрзал в седле, всем сердцем желая прийти на помощь кексгольмцам, да и остальные тревожно и нетерпеливо вглядывались в клубы густого дыма, ожидая только одной команды.
Работы мне тоже прибавилось. Вернуть в шеренгу тех, кто непроизвольно пятится назад или оглядывается в сторону обозов, снова пересчитать людей, пока не началась свалка, выровнять интервалы между рядами.
— Друг друга из виду не терять! — напомнил я. — Без команды не палить!
Штыки у всех были примкнуты, сталь поблескивала на солнце. Мы ещё не сделали ни одного выстрела, а я уже вымотался, как собака.
Первая линия всё-таки дрогнула и побежала врассыпную, кто куда. Пруссаки пошли дальше, уже не сплошной стеной, а в беспорядке, гурьбой, охваченные азартом победителя.
Капитан Далевский оглянулся куда-то назад, кивнул, выхватил шпагу.
— Рота! — гаркнул он. — Плутонгами!
Договорить он не успел, случайная пуля выбила его из седла. Кто-то из молодых дёрнулся, чтобы прийти к нему на помощь, но капральская палка его остановила. На помощь капитану из-за наших спин бросились трое нестроевых.
— Строй держать! — рыкнул я.
Поручик Ефимов растерянно оглянулся по сторонам, неуверенно вытащил шпагу, поднял над головой.
— Первый плутонг, огонь! — крикнул он.
Голос его дрожал, мне пришлось повторить команду, гораздо громче.
Вот, наконец, и для нас нашлось дело. Солдаты дали залп по приближающемуся прусскому строю, всё вокруг затянуло вонючим дымом.
— Заряжай!
— Второй плутонг, огонь!
Пруссаки успели дать залп и по нам тоже, вокруг злыми шершнями зажужжали пули, первая шеренга поредела, на место убитых и раненых шагнули другие солдаты.
Справа и слева от нашего полка тоже шёл бой. Из-за дыма ничего видно не было, но по звуку — бой ожесточённый, ружья хлопали одно за другим, кричали раненые, лязгало железо. В воздухе висел отвратительный запах крови, гари и жжённого пороха, словно здесь взорвали скотобойню.
— Заряжай!
— А-а-а, меня убило!
— Шайзе!
— Мамочка-а-а!
В свалку это ещё не превратилось, но беспорядок перекидывался и на наши ряды.
С правой стороны послышались истошные вопли и дробный топот копыт, наша кавалерия наконец-то ударила по выдвинувшимся прусским частям. Дым перед нами немного рассеялся, и я увидел, как прусская пехота перезаряжает мушкеты.
— В штыки! Вторая линия — вперёд! — прогремело над полем.
Я начал подгонять своих, выравнивая шеренги, втайне радуясь, что дело наконец дошло до штыковой, потому что стоять под огнём в разы тяжелее, чем идти и резать неприятеля. Теперь всё зависит от нашей выучки, нашей доблести, а не от простого везения — пройдёт снаряд мимо или же размажет тебя в кровавую кашу. Теперь главное — дойти до пруссаков прежде, чем они перезарядятся.
— Вперёд, сукины дети, вы что, хотите жить вечно⁈ — рявкнул я на замешкавшихся солдат второй шеренги.
Штыки, остро наточенные вчера вечером, покачивались перед строем стальной стеной, в штыковой атаке нашим войскам не было равных. Шли быстрым шагом, но не бегом, чтобы линия не развалилась, переступая через тела.
После двух часов под артиллерийским обстрелом идти в атаку было даже в радость, и я даже почувствовал внутри давно позабытое ощущение азарта, словно я поставил на кон всё, что у меня было, пошёл ва-банк. Теперь пан или пропал, всё или ничего. Баталия вселяла в меня точно такое же возбуждение и радость, какие вселяла крупная ставка.
Там, в дыму, пруссаки уже начали пятиться.
Глава 23
Прусские линии гнулись, мы быстрым шагом спешили к ним, чтобы ударить в штыки и заставить их бежать до самого Берлина. В крови бушевал весёлый азарт, прежде невиданный, ощущение близкой победы пьянило, но куда больше пьянило ощущение власти. То, что люди готовы убивать и умирать по моему приказу, кружило голову сильнее любого наркотика.
Сквозь дым виднелись сражающиеся кексгольмцы, перемешавшиеся с пруссаками, мы пока ещё сохраняли подобие строя, но уже тоже растянулись и рисковали строй поломать.
— Рота! Выровняться! Капралы, доложите, сколько в строю! — рявкнул я.
Приходилось перешагивать через тела, брошенные ранцы и оружие, и оттого шагать в ногу оказалось затруднительно.
— Двадцать один! Восемнадцать! Двадцать четыре! Двадцать три! — отозвались капралы.
Восемьдесят шесть человек в строю, значит. Ладно, я ожидал гораздо больших потерь. С другой стороны, мы ведь даже ещё не столкнулись с неприятелем.
Ефимова нигде видно не было, сколько я ни высматривал его в дыму, прапорщик Жохов с ротным знаменем приотстал, но мне не по чину его подгонять. Всё разваливалось, и мне это сильно не нравилось. Из офицеров рядом находился только подпоручик Клеркер, злой и сосредоточенный, с обнажённой шпагой в руке, верхом на коне. Никаких команд он не отдавал, так что пришлось снова брать всё в свои руки.
— Подтянись! Шире шаг! — проорал я.
Без толку, чем дальше мы шли, тем становилось хуже, строй рассыпался на глазах, к тому же мы добрались до кексгольмцев и те невольно с нами перемешались, но солдаты должны слышать мой голос. Просто чтобы не забывать, что я рядом.
— Бегут! Пруссаки бегут! — прокричали откуда-то спереди.
Кто-то из кексгольмцев бросился догонять, своим я не позволил. Нельзя превращаться в толпу, здесь не просто так воюют строем. А для рассыпного строя пока не время и не место.
До прусских рядов мы не добрались.
Земля задрожала, и я сперва подумал, что это ещё один артиллерийский залп, но потом вспомнил Гросс-Егерсдорф и мысль промелькнула молнией.
— Рота, сто-о-ой! — прогремел я. — Сомкнуть ряды, передние на колено! Штыки вперёд!
— Отставить! Не останавливаться, вперёд! — рявкнул Ефимов, появившийся откуда-то сзади.
Тут строй сломался окончательно. Одни выполняли мою команду, другие — команду поручика, люди путались в приказах, мешали друг другу.
Из дыма навстречу нам выбежал кексгольмский солдат с тесаком в руке, с ошалелыми глазами. Вслед за ним выскочил прусский кавалерист и походя рубанул его палашом. Затем появились и другие. Целая конная лава.
Встретить неприятеля фронтом мы уже не успевали.
— Огонь! — заорал я изо всех сил, чтобы хоть как-то облегчить нашу участь.
Вот тут-то я и узнал, что такое настоящий ужас. Всего на мгновение, пока рота не дала залп и кирасиры не скрылись за облаком дыма, затем ужас трансформировался в безудержную ярость.
Я пытался собрать людей в кучу, сомкнуть ряды, успеть до того, как кирасиры ударят по нам. Не успел.
Всадники на полном скаку врывались в бреши, рубили палашами, люди шарахались в стороны, натыкаясь друг на друга. Хаос, как он есть, и лишь немногие пытались держать подобие строя и встречать неприятеля штыком. Я работал протазаном, как пикой, пришлось вступить в бой самому, потому что управлять подразделением в этот момент было попросту невозможно.
Мимо промчалась лошадь без седока, за ней — волочащая мертвеца, застрявшего в стремени. Кирасиры проскочили через наш строй, как горячий нож через масло, и я огляделся по сторонам. Рота развалилась на части, около половины осталось со мной, небольшая группа отходила назад со знаменем, около которого крутился на коне Клеркер, отражая удары сразу двух кирасиров, пытающихся захватить знамя. Часть людей исчезла в дыму, Ефимова нигде видно не было.