Капралъ (СИ), стр. 35

Инженеры и разведчики проводили рекогносцировку, пока мы располагались вокруг крепости. Я разводил караулы, назначал людей в наряды, занимался ротным хозяйством, выслушивал упрёки Далевского и Ефимова, сам рычал на капралов и рядовых. Жопа в мыле, рожа в грязи…

Я порой ловил на себе косые взгляды сослуживцев. Слишком быстрый взлёт, в военное время вполне нормальный, всё равно заставлял людей глядеть на меня косо, особенно тех, кого я обошёл на повороте. Хотя в это время такого хватало, и даже более стремительные карьеры встречались. Кирилл Разумовский, например, из деревенского пастушка к двадцати двум годам стал гетманом Малороссии.

Круг общения у меня тоже переменился. Нет, я по-прежнему заглядывал иногда к своей артели, перекидывался парой слов с Кириллом, Сенькой, Трифоном, периодически разделял с ними трапезу, но гораздо чаще моими собеседниками становились другие унтер-офицеры, из нашей роты и из чужих.

Но с ротой я более-менее справлялся. С трудом, с помощью других унтеров, но справлялся, хоть и чувствовал себя снова чужим среди своих, точно как в те дни, когда только-только прибыл в полк с рекрутской командой.

Свою собственную рекогносцировку я тоже проводил. И чем дольше я глядел на стены Кюстрина, тем меньше мне нравилась вся эта затея.

Траншеи заполнялись водой, стоило лишь немного копнуть, к городу сапу не подвести. Город сидел в болоте, как большая раздувшаяся жаба, и мы скоро тоже заквакаем от постоянной сырости, мокрых башмаков и влажного душного воздуха, от которого все мы обливались неприятным липким потом.

Из твёрдой земли тут только гати и мостки, да узкие дамбы, где телега-то проедет с трудом. И сунься по ним днём, в открытую, прусские артиллеристы сметут первым же залпом.

Проломить валы было нечем, осадную артиллерию не протащить по польским дорогам, а полевые пушки против здешних бастионов — что о стенку горох. Была, правда, батарея шуваловских гаубиц, секретных, и из них можно стрелять навесом, но пролома они не сделают.

Вот и выходило, что брать крепость по науке решительно невозможно. А обложить со всех сторон и уморить гарнизон голодом не позволяла река и пруссаки на левом берегу. Берег они держали крепко, мосты и броды стерегли, и любую попытку переправиться они мигом пресекут. Одер, конечно, река не самая глубокая, не Волга и не Днепр, но всё равно — преграда.

Значит, оставалось только жечь город. Выкуривать гарнизон огнём в надежде, что он сложит оружие и запросит пощады.

Вечером второго дня мы с капралом Темниковым обходили караулы. Старый капрал служил давно, глаз имел намётанный, и мы с ним остановились за кустами, глядя на предместье и валы.

— Гиблое место, Василий Петрович, — вздохнул он, пожевав чёрно-белый ус. — Народу положим до чёрту.

— Болото, чтоб его, — сплюнул я в траву.

— Да не только в нём дело. Гляди-кось, — он ткнул пальцем в сторону одного из ручьёв.

Молоденький безусый казачок как раз сунулся к воде, напоить лошадь. На открытое место. С валов тотчас же бахнуло, раз, другой, и рядом с ним взметнулись фонтаны грязи. Казак, к счастью, успел коня завернуть и ускакать прочь, под прикрытие, перепуганный до смерти, но целый.

Темников тоже сплюнул.

— Видал, а? Всё пристреляно, до вершка, — сказал он. — Сунемся днём — поляжем. И ведь отправят, потому как иначе не выйдет никак.

На третий или четвёртый день после прибытия начальство наконец решило, с чего начать. И начать они решили с предместья.

Обычно защитники выжигают предместья дотла перед тем, как укрыться в цитадели. Просто чтобы усложнить жизнь осаждающим. Но в этот раз получилось не так.

Называлось восточное предместье Курцфорштадт, и пруссаки его, вопреки обычаю и здравому смыслу, не сожгли, а закрепились там, в домах, откуда простреливали все подходы к единственной дороге.

Стало быть, предместье это нужно было взять, выбить оттуда пруссаков, самим занять дома и дворы, расположить там гаубицы, и уже оттуда начать обстрел. Так рассудило высокое начальство, и рассудило, в общем-то, верно. Вот только они будут просто тыкать пальцем в карту, а идти на штурм предстоит нам, простым солдатам.

На штурм предместий отрядили пять тысяч человек под командованием генерала фон Штофельна, и нам посчастливилось быть включёнными в этот отряд. Задачу спустили полковникам, полковники озадачили майоров, те — капитанов. Ну а теперь очередь дошла и до нас, капитан Далевский собрал унтер-офицеров у себя, хмуро поглядывая на четырёх капралов и сержанта.

— Предместье надлежит взять, — сообщил он. — Пойдём двумя колоннами, по гати. Ты, Гусев, и вы двое… Поверху идёте, по сухому. А вы двое, значит, низом пойдёте, вот здесь, где осока. Дальше люди Муравьёва пойдут, то его забота уже…

Артиллерия в это время ударит по городу, отвлечёт гарнизон. А мы под грохот пушек пойдём на предместье, моля Бога, чтобы пушкари на стенах испугались достаточно сильно, чтобы не вдарить по нам из всех стволов.

Идти нам придётся в первых рядах. Конкретно мне — с первым и вторым капральствами, по гати, поверху, под шквальный огонь засевших в домах пруссаков.

— Есть, ваше благородие, — отчеканил я.

А что тут ещё сказать.

Темников поморщился.

— Ваше благородие, а нельзя ли обойти? Людей ведь положим, — сказал он.

— Нельзя, — ответил капитан. — Болото кругом.

На том все возражения и кончились.

— Выходим с рассветом, — добавил капитан.

Обходить и впрямь было негде, идти придётся в лобовую, прямо на огонь, по единственным сухим местам, и я сильно сомневался, что там получится идти колонной под барабанный бой.

Далевский ещё раз прошёлся по чертежу, где чьё место, где будет стоять резерв, как отходить, если не возьмём предместье с наскока. Командир он был толковый, этого не отнять, и пусть в мирное время он меня порой раздражал, то в военное служить с ним было честью. Не чета поручику Ефимову, который только и мог, что морщиться от громких звуков и тихонько рыгать в кулак.

Ночью я почти не спал. Ходил и проверял, всё ли готово, гонял караулы, распекал сонных капралов. Иваныч выдал в роту лишний боезапас, по дюжине патронов на брата, и я велел сменить кремни всем, у кого они хоть чуточку истёрлись. Лучше перебдеть, чем остаться потом с бесполезным куском металла вместо фузеи.

— Ну, Вася, ты вперёд-то завтра шибко не лезь, — напутствовал меня Иваныч, когда мы остались с ним вдвоём у патронных ящиков. — Другие пусть в первой шеренге геройствуют, понял?

— Понял, — буркнул я.

— Ни хрена ты не понял, — вздохнул Иваныч. — Твоё дело теперь — роту погонять, а не в неприятеля палить. Ты зачем фузею вместо протазана взял?

— На кой-хрен мне в городе протазан, — проворчал я. — С ним и не повернёшься нигде.

— Да чтобы тебя свои же видели, дубина! — он даже шутливо постучал мне по треуголке. — Это капральство ты взглядом окинул, и вот они все, слева направо. А рота? Сто с лишним душ!

Признавать его правоту не хотелось, пусть даже старик был кругом прав. В городском бою даже фузея со штыком может сыграть злую шутку из-за своей длины, не говоря уже о длинном протазане, с которым и в двери-то не войдёшь.

— Вперёд не лезь, — строго сказал Иваныч. — Али ты в штыковую собрался? Белов, вон, тоже поперёк батьки в самое пекло…

Я помрачнел. Про Белова он зря упомянул, мне и так было не по себе от того, как он погиб. Глупо погиб, схлопотал пулю на ровном месте, и вот я теперь вынужден вести роту в бой по узкой тропке, простреливаемой со всех сторон. Капралом оно всё-таки как-то проще.

Капралом я отвечал за три десятка, вернее, теперь уже за два, и то маялся, переживал за каждого погибшего, а смерть восьмерых человек разом вообще выбила меня из колеи. А тут сотня. И вернутся из предместий завтра не все, это к гадалке не ходи.

Паскудство натуральное. Командует ротой Далевский, а отвечаю за них я. Его даже не пожурят, если он вдруг положит половину личного состава, бабы, мол, ещё нарожают, ничего страшного. А мне такой принцип был противен.