Капралъ (СИ), стр. 30

— Эта мразь, пан ихний, наших парней вздёрнул, как разбойников каких, — я сплюнул в траву. — А ведь мундиры и фузеи они точно видели. Знали, с кем дело имеют.

Солдаты смотрели на меня растерянно, и я чувствовал, что они сейчас готовы выполнить любой приказ. Прикажу уходить — заберём своих мертвецов и уйдём, и никто слова не скажет. Прикажу идти на штурм — пойдут, пусть даже это нарушение здешних правил войны и так далее. Хотя первым все писаные и неписаные правила нарушил пан Тарновский.

Вот только я не знаю, как я смогу смотреть им в глаза, если наши парни останутся неотмщёнными. Я посмотрел на лежащего Ерёму, на Макара, Митьку, тихих и спокойных, будто спящих. Как их так вообще угораздило… Ерёма казался мне человеком, способным вырулить из любой ситуации, а вот поди ж ты.

— Капральство! Фузеи заряжай, — приказал я.

Можно было бы просто спалить всю усадьбу вместе с обитателями, без шума и пыли. Запереть снаружи, поджечь. Но это не наш метод.

— Пана Тарновского живым взять. По возможности. Челядь не забижать, но если кто оружный кинется — стреляйте и колите без жалости, ясно вам?

— Так точно, — прокатилось по рядам.

— Штыки примкнуть, — скомандовал я.

Я искренне надеялся, что лить кровь не придётся, но умом понимал, что без драки тут не обойтись. Если местные сумели разоружить и повесить восемь человек, нас они встретят тоже не хлебом и солью.

Вопрос теперь был только в том, как преодолеть ворота. Усадьба была обнесена частоколом высотой в человеческий рост, лестниц и даже верёвок у нас с собой не было, а внутри нас наверняка ожидают выпущенные на двор собаки или вооружённая охрана.

— Хрен с ним, перелезаем, — сказал я. — За мной.

Я разбежался, ухватился за край забора, подтянулся, перемахнул через частокол, оказываясь во дворе усадьбы. Ко мне с заливистым злым лаем уже мчалась лохматая большая собака. Пришлось с размаху пнуть её тяжёлым башмаком в нос, и она, поскуливая, забилась куда-то под крыльцо. Вслед за мной через забор перемахнули ещё несколько человек, и тут же поспешили открыть ворота всем остальным.

На крыльцо выскочил растрёпанный мужик в распахнутом жупане, с фитильным мушкетом в руках. Выстрелить, слава Богу, не успел, Андрей Косой двинул ему прикладом со всей дури, и мужик рухнул, как подкошенный.

Штурмовать усадьбы мы никогда не тренировались, а зря. Всяк солдат должен знать свой манёвр, и если в полевом сражении большинство моих подчинённых знало, что делать, то сейчас многие растерялись. Ладно хоть наше численное преимущество не оставляло защитникам никаких шансов. Вокруг орали на двух языках, визжали какие-то бабы, боковым зрением я увидел всполох пламени — кто-то запалил конюшню, и внутри дико ржали панские лошади.

— На двор всех волоките! — рявкнул я.

Лично я не успел ни выстрелить, ни поработать штыком, всё кончилось гораздо быстрее, чем я ожидал, как только изнутри открылись ворота, и всё капральство оказалось во дворе, сопротивление прекратилось. По сути, кроме того мужика с мушкетом, никто и не сопротивлялся, и мы теперь вытаскивали заспанных перепуганных людей прямо из их постелей.

Пана Тарновского среди них не было.

Пан Тарновский вышел к нам сам, в расшитом кунтуше и с обнажённой саблей в руке. Оказался это грузный красномордый тип с обвислыми усами, он матерился на польском и свирепо вращал глазами, разыскивая того, кто повинен в разорении его усадьбы. Я сделал шаг ему навстречу.

— Пся крев! Вы, разбойники! Содомиты! Курвы! Иметь вас в гузно, что вам тут нужно⁈ — рычал он, мешая польские и русские слова. — Прочь с моего двора!

— Ты — Тарновский? — спросил я.

— Пан Тарновский! Шляхтич! А ты — московитское быдло! Вы за всё заплатите! — рычал он, не обращая внимания на наставленные фузеи.

Одно моё слово — и его расстреляют, как ростовую мишень, и он это заслужил. Но с поляками мы не воюем.

— Саблю брось. С нами пойдёшь, — сказал я.

Вместо ответа пан Тарновский взмахнул саблей крест-накрест. Удивительно быстро для его комплекции, и я вспомнил все те байки про польскую саблю, крестовую школу и знаменитую дуэль пана Володыевского.

— Поди сюда, хлоп! На ремни распущу! — брызгая слюной, проорал поляк.

— Ты моих людей повесил, — сказал я.

— Воров! Разбойников! И ещё раз повесил бы! — сказал он.

Ну, он сам признался.

Я вскинул фузею и выстрелил пану Тарновскому в колено. Я солдат, а не дуэлянт.

Пуля прошла прямо через коленную чашечку, нога его подломилась, Тарновский завыл и рухнул наземь, корчась от боли. Саблю не выпустил, и мне пришлось ударить его по руке прикладом, чтобы он разжал пальцы, а потом выбить её ногой.

— Будешь выделываться — второе прострелю, — процедил я. — Ты убийца и мерзавец, тебя будут судить, а потом повесят, как ты повесил моих людей.

В ответ Тарновский обозвал меня курвой и плюнул мне на башмак. Пришлось вытереть плевок его же кунтушем, расшитым золотом.

— Григорий, Федот! Ищите наши телеги, — приказал я. — Хотя плевать, любые телеги. Запрягайте лошадей, грузите этого борова. В полк увезём, пусть там с ним разбираются.

Во дворе усадьбы закипела работа. Челядь стояла перепуганной кучкой под охраной Егорки, остальные шарили по усадьбе и постройкам. Нашлись и наши телеги, и мундиры, и фузеи, и всё остальное. Попытки расспросить пана, что же всё-таки произошло, и почему он так поступил, успехом не увенчались. Пан и в самом деле оказался злой. И завадяцкий тоже.

Он, впрочем, уже не орал, только тихо скулил на телеге. Первую помощь ему оказали, рану перевязали обрывком его же одежды, и, на всякий случай, крепко связали. Лежать ему пришлось на одной телеге с нашими мертвецами, лицом к лицу с теми, кого он приказал повесить.

На другой телеге везли мешки с зерном, реквизированные в его же амбаре. Под расписку, само собой. Впрочем, пограбить в усадьбе я милостиво разрешил, запретив только трогать челядь, и каждый из солдат теперь тащил в лядунках и карманах какой-нибудь трофей. Себе я не взял ничего, удовлетворившись одной только местью.

В полк мы прибыли за два часа до рассвета, благо, обратно шли не пешком, а ехали на телегах, и кто-то даже умудрился поспать на ходу.

По прибытию я сразу же послал за Беловым и Далевским, вернее, отправил одного из молодых с докладом, и оба не заставили себя долго ждать. Капитан, увидев связанного шляхтича и мёртвых солдат, молча перекрестился.

Глава 16

Этим же утром, едва рассвело, меня вызвали в шатёр к командиру батальона. Денщик Рамзая, забитый и тихий солдатик по имени Максимка, числившийся в первой роте, пришёл и растолкал меня, не обращая внимания на мои попытки увильнуть от разговора и поспать ещё.

— Его высокоблагородие вызывает! Немедля! — бурчал он.

А мне после такой ночки хотелось только одного — чтобы все от меня отстали.

Он, однако, своего добился. Хотя я и сам понимал, что такой вызов игнорировать никак нельзя.

— Дай хоть штиблеты надену, Максимка, едрить тебя… — ворчал я, медленно одеваясь, пока он вертелся рядом и поторапливал меня.

Пошёл я за ним, только когда привёл себя в порядок. Не образцовый, но приличный. Не стоит показываться на глаза командиру батальона с грязными башмаками. Разговор и так предстоял не самый приятный, это я чуял нутром.

Всё-таки я нарушил прямой приказ капитана Далевского, который предписывал мне возвращаться в полк при обнаружении неприятеля. С другой стороны, неприятель этот был всего лишь польским шляхтичем с парой охранников, и мне хватило бы даже артели, чтобы захватить усадьбу.

Максимка зашёл в шатёр первым, доложил, вышел, кивнул мне, мол, заходи.

— Ваше высокоблагородие! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! — произнёс я, глядя, как Матвей Лукич Рамзай надевает парик и поправляет его перед зеркалом, чтобы букли с двух сторон смотрелись одинаково.

— Вас хоть за смертью посылай, — проворчал он. — Гусев! Тебя пристукнуть надо.