Капралъ (СИ), стр. 27

Обсервационный корпус, детище графа Шувалова, набран был сравнительно недавно, из кого попало, и среди регулярных полков отношение к нему было снисходительное и презрительное. Корпус, по большей части, состоял из необстрелянных новичков, вчерашних крестьян, и если в обычных полках старые солдаты быстро превращали молодых рекрутов в хоть какое-то подобие солдата, то в корпусе из новобранцев состояли целые полки. Со всеми вытекающими.

Вот и сейчас я стоял с кружкой кваса, наблюдая, как четверо гренадёров, рослых, как все гренадёры, окружили телегу Настасьи, разглядывая её нехитрый товар. Рядом со мной, за компанию, пил квас Егорка, на полторы головы ниже этих великанов, но я готов был поставить рубль против копейки, что в настоящем бою Егорка проявит себя не в пример лучше. В Егорке я не сомневался.

Гренадёры, ещё вчера крутившие хвосты коровам, оказались парнями шумными и неприятными.

— А это почём? А чаво дорого так? Ишь ты! А за полтину отдашь? — наперебой орали и спорили шуваловские.

Хотелось разогнать эту стаю пинками, отправить обратно к своим подразделениям, но здесь у меня власти не было.

К нам вдруг подошёл гренадёр в высокой шапке, из-за которой он казался ещё выше, молодой и тощий, как жердь.

— А вы какого полку будете? — спросил он.

Мы с Егоркой переглянулись.

— Троицкого, не видишь, что ли, — сказал Егорка.

Униформа русской пехоты не слишком-то отличалась от одного полка к другому, но определить можно было. По цвету тесьмы на шляпе, по гербу на лядунках, по пуговицам.

— Троицкого? А правду бают, что у вас царевич в полку служит? — без всякого стеснения спросил гренадёр.

Я поперхнулся квасом, закашлялся. Егорке даже пришлось похлопать меня по спине.

— Ты дурак? — прямо спросил я.

— Чё-ё-ё… — набычился он.

— Дурак, нет? — повторил я.

— Это кто ещё дурак… Эй, парни! — воскликнул гренадёр, и к нам тотчас же подошли те четверо. — Ну, кто тут дурак? Кого дураком назвал, а?

Нет, всё-таки точно дурак. Или чересчур уверен в себе, раз не видит золотых галунов у меня на рукаве. Что одно, что другое для солдата — плохо.

Я спокойно допил квас, поболтал в кружке осевшую на дно гущу, выплеснул в траву. Молча отдал пустую кружку Егорке, чтобы он унёс её маркитантке, поправил шляпу.

— Тебя дураком назвал. Опасные речи ведёшь, солдат, — сказал я. — Я вот ни про каких царевичей не слыхивал, и тебе болтать не советую.

Моё ледяное спокойствие сбило их с толку.

— А ты сам кто такой вообще? — попытался наехать на меня солдат.

— Во-первых, обращаясь к старшему по званию, нужно говорить «господин капрал», во-вторых…

Договорить я не успел, от Шлёминой телеги подскочил гренадёрский унтер и сходу влепил дерзкому солдату затрещину, от которой у него слетела шапка.

— Звиняй, капрал, — поморщился унтер-офицер, сержант. — Выучки им не хватает, деревенские повадки не забыли ещё…

— Пустое, господин сержант, — кивнул я. — Научатся, коли первый бой переживут.

— А ну, шагом марш отсюда, оглоеды! — рыкнул сержант.

— Дык мы не купили ещё…

— Оглохли что ли?

Даже команд с первого раза не понимают. Мы с Егоркой снова переглянулись, молча, и он, похоже, придерживался о гренадёрах Обсервационного корпуса того же мнения. Крайне невысокого.

Гренадёры понуро зашагали прочь, и мы с Егоркой проводили их задумчивыми взглядами.

— Ну наконец-то, — вздохнула Настасья. — А они ведь стащить хотели чего-нибудь, двое горланили, а двое у телеги ходили, высматривали!

Я покосился на неё. Крепкая, дородная баба, хитрая, как змеюка. Оттого и держится рядом с полком уже столько времени, сколько не держится иной рекрут. Я снова подошёл к ней.

— Ещё кваску, Василь Петрович? — улыбнулась она.

— Ага, плесни, — сказал я. — Хороший у тебя квас, ядрёный. Я вообще о другом спросить хотел.

— И мне кваску, — сказал Егорка.

Настасья плеснула от всей души.

— О чём спросить хотели, господин капрал? — спросила она.

— Чего этот гренадёр такое болтал, про царевича, — сказал я.

Она чуть поменялась в лице, но тут же натянула фальшивую улыбку.

— Ой, ну вы же сами сказали, что дурак гренадёр, — хихикнула маркитантка. — Вот и мелет чепуху всякую.

— Не на пустом же месте он это взял, — нахмурился я.

— Лучше Сеньку вашего спросите. Он у вас все сплетни в полку собирает, — отрезала Настасья.

Вообще, именно Сенька мне тогда и поведал о том, что болтают в полку. Что меня за глаза величают царским байстрюком, незаконнорожденным сыном императора, но с того раза мы об этом больше не разговаривали, по обоюдному молчаливому согласию больше об этом не вспоминать.

— Непременно спрошу, — сказал я, выдул вторую кружку кваса и вернул её хозяйке. — Бог в помощь, Настасья Кузьминишна.

Обратно к артельному костру мы шли молча, в глубокой задумчивости. Вернее, в глубокой задумчивости пребывал я, а Егорка просто держал язык за зубами, видя, что ко мне пока лучше не лезть с расспросами.

Слух носится уже даже не в пределах полка, а по всей армии. Не удивлюсь, если и до Петербурга добрались его отголоски. А это чревато последствиями, которые не разгрести ни одной лопатой.

Сеньки у артельного костра не оказалось. Андрейка Косой лениво подкидывал тонкие сухие веточки в огонь, Григорий правил штык, то и дело пробуя пальцем его остроту. Трифон лежал на расстеленной епанче с травинкой в зубах, и, завидев меня, начал подниматься, словно ему неловко было лежать в моём присутствии.

— Лежи-лежи, — махнул я рукой. — Сенька где?

— Умотал куда-то с Никифором, — пожал плечами Кирилл, штопающий рубаху. — Не сказали, куда.

Я скрежетнул зубами. Прямая обязанность капрала — знать, где находится каждый из подчинённых, в любой момент, когда бы ни спросили. И обычно у меня с этим никаких проблем не возникало, да и парни, если нужно было отлучиться, ставили меня в курс дела. Оба, значит, заслуживают внеочередного наряда. Никифор так и вовсе из нарядов не вылезал, успевая залетать с завидной регулярностью.

— Понятно… И когда вернутся, тоже не сказали? — спросил я.

— Не-а, — покачал головой Кирилл.

— Ну мерзавцы… — выругался я.

— А во втором батальоне солдаты как хотят ходют, без доклада, — попытался защитить своих Егорка.

Пусть даже эти двое над ним регулярно подшучивали, он всё равно их защищал. Потому что свои, из артели. И хоть я тоже был свой, но из-за разницы в чинах они всё равно были Егорке ближе, потому что такие же рядовые, как и он.

— Вот как переведутся во второй батальон, пусть ходят, куда хотят, — отрезал я. — Его высокоблагородие секунд-майор Морозкин солдат шибко балует.

— А тебе, значит, Рамзаев подход ближе? — хмыкнул со своего места Григорий.

— То другая крайность, — ответил я. — Как говорится, шо то херня, шо это херня.

Здесь, конечно, так ещё не говорили, но суть они точно уловили. Оба подхода одинаково вредны.

— А куда эти двое пошли, видел кто-нибудь? — спросил я.

Кирилл указал шилом куда-то в сторону полкового обоза. Да, стоило догадаться. Я поправил камзол, шляпу, окинул сердитым взглядом артель и пошёл. Егорку с собой брать не стал, у него хватало собственных дел. Прошёл мимо одной артели, мимо другой, в капральстве пока всё было в порядке, без происшествий, если не считать самовольной отлучки этих двоих.

Полк отдыхал после перехода, чтобы завтра снова отправиться в путь, и если год назад я упал бы без сил возле артельного костра, желая только, чтобы это всё поскорее кончилось, то теперь бегал кабанчиком по бивакам и обозам, словно и не маршировал вместе с капральством целый день. Привык, наверное.

Я кивал знакомым, здоровался с офицерами. Мне вдруг стало предельно ясно — я чувствовал себя здесь как рыба в воде, как винтик огромного армейского механизма, точно на своём месте. Сколько я уже здесь? Около двух лет, наверное, как раз тот срок, достаточный, чтобы освоиться полностью и считаться бывалым солдатом. Дедушкой, дембелем. Если бы тут существовала демобилизация.