Капралъ (СИ), стр. 22

— Не надо, ваше благородие, я согласен и так, — сказал я. — Самому интересно.

Клеркер широко улыбнулся и пожал мне руку, долго её встряхивая.

Здание, в котором читали лекции, было тесное, старое и холодное, аудитория — тёмная и угрюмая. Народу собралось десятка два человек, по большей части наши офицеры, кто в мундирах, кто в штатском, пара немцев-студентов, и я, сидевший рядом с Клеркером с чернильницей и стопкой бумаги. Не он один взял себе помощника, но других унтеров тут не было.

Профессор вошёл в аудиторию точно в назначенный час, был он маленький, узкоплечий, в парике и потёртом сером кафтане. Держался он с достоинством, даже некоторым превосходством, хотя на вид ему было не больше сорока лет.

— Магистр Кант, — шепнул мне Клеркер, и я едва не выронил чернильницу.

Я знал его как великого философа, но здесь и сейчас он читал нам фортификацию. Я даже и не подозревал, что его познания включают в себя и эту науку.

Читал он медленно и внятно, по-немецки, короткими ясными фразами, чтобы всем было понятно. Готов спорить, читай он на русском, народа было бы гораздо больше. Я торопливо записывал, тоже по-немецки. Про углы обстрела, про выбор места для укрепления и так далее.

Посередине лекции в аудиторию ввалился здоровенный поручик в расхристанной шубе, румяный с мороза, с широкой улыбкой на лице. Был он выше всех присутствующих почти на голову, раза в полтора шире, и, кажется, успел где-то выпить, пока добирался до Альбертины.

— Прошу прощения, виноват-с! — прогудел он и тут же протиснулся к одному из знакомых офицеров.

Магистр Кант, вынужденный прерваться, посмотрел на поручика с явным неодобрением, но ничего не сказал. Клеркер пробурчал что-то себе под нос.

— Не расслышал, ваше благородие, — тихо сказал я.

— Пропащий, говорю, человек, — фыркнул Клеркер. — Орлов, Григорий, из Обсервационного корпуса, из шуваловских… Забияка и бретёр, каких ещё поискать. Пустой человек, и, помяните моё слово, кончит он худо.

Я второй раз чуть не уронил чернильницу. Говорить о том, что этот пьяный забияка через несколько лет посадит на престол императрицу и станет графом, а затем и любовником этой самой императрицы, я не стал, хотя очень хотелось. Аж свербило.

Орлов лекцию почти не слушал. Скалил зубы, пересказывая какие-то шутки своему соседу, отчего магистр то и дело строго, но безрезультатно, на него поглядывал.

Отчитав лекцию, Кант вышел, не говоря ни слова, а вслед за ним стали выходить и слушатели.

— Ну что, господа, по бабам? — громогласно вопросил Орлов, и многие подобострастно засмеялись.

Надо признать, харизмой этот великан обладал выдающейся, сам по себе притягивал взгляд и умел вести себя в компании. Неудивительно, что такой человек пробился в фавориты.

— Идёмте, капрал, — приказал мне Клеркер.

— А как же по бабам? — картинно простонал я.

Подпоручик покраснел и толкнул меня к выходу, так что аудиторию мы покинули одни из первых.

Мы шли с ним по холодной кёнигсбергской улице, молча, и я думал о том, что по бабам сходить вместе с Орловым было бы очень полезно. Но, к сожалению, решительно невозможно. Мы с ним не ровня. Пока не ровня.

Да и потом, наверное, тоже не будем. Орлов станет фаворитом и графом. Кант станет всемирно известным философом. А мы с Клеркером, если не помрём на поле боя, сгинем в каком-нибудь дальнем гарнизоне.

Настроение от этого стремительно портилось.

А ещё через неделю убили Климова.

Пароли и отзывы на караул фельдфебель раздавал лично, потому что не доверял никому более. Разводящий приходил в ротную канцелярию, выслушивал пароли, а потом доносил их до часовых.

В тот вечер Климова в канцелярии не было, убыл по делам в замок, и пароли вместо него выдавал сержант Белов.

Пароль я получил, развёл караул, как положено, каждому из часовых повторил дважды на ухо, как повторял всегда.

А фельдфебель Климов вернулся в город затемно и пошёл, как обычно, проверять караул, по старой привычке. Часовым у склада провизии стоял Филимон, тихий неглупый парнишка, один из немногих новичков, кто усердно впитывал воинскую науку и старался делать всё как положено по артикулу.

Он и окликнул. Климов ответил.

Но только не тем паролем, который Филимону передал я, а старым, вчерашним.

Филимон окликнул ещё раз, предупредил, что станет стрелять, на что Климов, должно быть, обозлился, потому что пароль у него был верный, да и отношения такого старый фельдфебель к себе не терпел. Ну и Климов пошёл прямо на часового, оттаскать за ухо или ещё чего, но для Филимона он был просто тёмным силуэтом в ночи, так что парень окликнул в третий раз и выстрелил.

Он всё сделал правильно, по артикулу, безукоризненно. В точности, как его учили и я, и сам Климов.

Мы прибежали на выстрел через минуту.

Климов лежал на утоптанном снегу, ещё живой, но жизнь его быстро покидала. Пуля прошла через левую часть груди и прошла насквозь, и он удивлённо смотрел куда-то мимо меня. Наверное, даже и не понял толком, что произошло.

Филимон стоял столбом, обнимая разряженную фузею, и его колотила крупная дрожь.

— Он… Он не то сказал… Я же… Господин капрал, я ж по артикулу… — стуча зубами, бормотал он.

— Знаю, знаю, — ответил я и забрал у него фузею.

Ефимов, прискакавший последним и с трудом держащийся в седле, сходу обозвал Филимона убийцей и замахнулся плетью, но тут подоспел Далевский, взял его коня под уздцы и отвёл в сторонку.

Следствие управилось за два дня, тут и расследовать-то было нечего. Часовой действовал согласно артикулу и уставу, покойный фельдфебель Гаврила Игнатьевич Климов пароля на текущие сутки не имел по причине отлучки по служебным делам. Взысканий ни на кого не наложено, спрашивать не с кого. Никто ни в чём не виноват.

Хоронили старика через день, за городом, на отведённом для армии месте. Стылую землю пришлось полдня долбить кирками. Далевский долго стоял с непокрытой головой и молчал, Ефимов на похоронах не появился.

А я стоял и думал, что этот человек вместе с Иванычем научил меня всему. И драться, и шагать, и вести табели. Теперь даже и совета спросить не у кого.

Новым хозяином роты стал сержант Белов. Командир подписал приказ о назначении на третий же день, и ни у кого не возникло даже мысли возразить. Фёдор Никанорыч был теперь старшим из унтер-офицеров в роте, из дворян, и пусть за его плечами столько опыта не было, сколько было у Климова, солдаты его уважали.

А я, к собственному стыду, думал, что пароли в тот вечер задавал именно Белов, а старый фельдфебель был единственным препятствием на его пути к офицерскому горжету.

Глава 12

Тяжелее всего эту потерю переживал, как ни странно, Иваныч. Они вроде не особо ладили с Климовым, но они оба считались самыми старыми солдатами в роте, ветеранами, и теперь Иваныч остался один, последний из могикан. Остальные его сослуживцы, с кем он начинал, давным-давно уже лежат в могилах.

Мы пили с ним у него в цейхгаузе, я принёс штоф, чтобы помянуть убиенного фельдфебеля. Со мной Иваныч пить не отказался. Психотерапия нужна была обоим, а тут с методами разгрузки негусто.

— Вот так вот, Вася… Сколько войн прошёл, и ни одной царапинки, а тут вона как… — вздыхал каптенармус.

— Судьба, значится, такая была, — отвечал я, хотя на душе было неспокойно. Тяжело было.

Когда штоф уполовинили, я высказал своё подозрение.

— Белов-то небось нарочно новый пароль дал и Климову не сказал, — тихо процедил я. — В прапорщики метит.

— Чушь не мели, как положено, так и дал, — сердито сказал Иваныч. — Федя главным остался, это так. И в офицеры его произведут, как срок придёт, Гаврила ему не помеха всё равно был. Из сержантов можно прапорщиком уже стать, порядок такой. Федя и сам не рад, что роту на него повесили.

— Да кто бы обрадовался… — пробормотал я.

— Кто-то, может, и обрадовался бы, — пожал плечами Иваныч. — У кого в башке дурь одна.