Капралъ (СИ), стр. 15

— А я думал, у тебя устав вместо головы, господин капрал, — хмыкнул Ерёма. — Главное, чтобы сам не сболтнул ничего. Смотри у меня!

Он погрозил Захарке кулаком, и тот сжался весь, втянул бритую голову в плечи.

— Отставить! — рыкнул я. — Захар, ты меня понял, нет? Нашли тебя мы четверо. Ты возвращался в полк, ясно?

— Так точно, господин кап-прал… Ясно, — проблеял он.

— Всё, идём. А то нас потеряли уже, — сказал я.

Вышли с мызы, предъявили беглеца. По всей цепи прокатился вздох облегчения вперемешку с матерной руганью в адрес Захарки.

Ротный сам подошёл к нам навстречу, окинул мальчишку долгим презрительным взглядом.

— Ваше благородие! — поспешил я, пока Далевский не приказал чего-нибудь лишнего. — Вышел сам, с повинной, навстречу нам шёл! Сдаваться в полк!

Капитан посмотрел на меня. Не поверил, скривил лицо.

— Так это? — спросил у Захарки.

Григория, Трифона и Ерёму не спрашивал, за них всех ответил я.

Беглец шмыгнул застывшим носом и кивнул.

— Поручик, стройте роту, собирайте всех, — приказал капитан. — Возвращаемся.

Под взглядами сотни злых, голодных и замёрзших людей Захарка робел, практически прятался за мою спину. Попрекать не велено, конечно, да только пойди это объясни каждому, кто искал его на морозе, топая по целине.

А ещё рота будет видеть, что можно сбежать, и ничего за это не будет. Пожурят и отпустят. Так что побегут с удвоенной силой, лишь бы не тянуть солдатскую лямку. Может, стоило бы и выпороть Захарку в назидание остальным, да только таких, как он, порют розгами по мягкому месту, а не шпицрутенами по хребту.

Построились колоннами, повзводно, Захарка занял своё место в строю, пошли обратно к городу.

— Ну ты, Захарка, учудил… — тихо сказал Сенька.

— Отставить разговоры! — рыкнул я.

Не хватало ещё слушать эти упрёки и подколки. Лично у меня не было никакого желания, у Захарки, думаю, тоже.

Обратно добрались быстрее, благо, шли по утоптанной дороге, не по целине, торопились поскорее к тёплым избам и долгожданному обеду.

Побег Захарке простили. А вот утерю казённой треуголки, порчу имущества и нерадение в службе — нет. К тому же мальчишка обморозил ноги, пока шатался туда-сюда по округе, и к строевой службе, как сказал Карл Францевич, пока не годился.

Само собой, о происшествии быстро узнал весь полк, до последнего нестроевого. Долго судачили и пересказывали слухи, но в целом среди солдат мнение совпадало — правильно, что повинился и вернулся, не то всё равно поймали бы и запороли до смерти. Это значило, что наша ложь пока работает.

— Правильно, что мальчишку пожалели, — сказал мне Иваныч, когда я заглянул к нему в цейхгауз попить чаю и поболтать. — Хоть и дурак, а всё равно, живая душа…

Он не один был такой проницательный, Климов тоже всё понял.

— Гладко у тебя вышло, Вася, — сказал он на следующий день, разбирая ротные бумаги. — Даже слишком гладко. Сам вышел, повинился, аккурат когда вся рота подошла.

— Вы же сами подсказали, Гаврила Игнатьич, — сказал я.

— Я тебе указ пересказал, — строго сказал фельдфебель. — А как ты его применил, уже дело твоё. Мне про то знать не надобно, да только среди офицеров тоже дураков нет.

Я бы с таким утверждением поспорил, но решил, что в этот раз лучше промолчать.

Капитан Далевский вызвал меня к себе дня через два, под самый вечер, когда рота уже отужинала. Он сидел без парика, в одном камзоле с белыми нарукавниками и переписывал набело какой-то документ. На одном краю стола стояла чернильница, на другом лежала стопка уже исписанных листов. Выглядел он скорее уставшим, чем грозным.

— Ваше благородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл, — доложился я.

— Заходи, капрал, — сказал он. — Твой рапорт я уже в полк отправил.

Он что-то старательно выводил на бумаге, но прочитать его почерк вверх тормашками я не мог. Просто стоял и ждал, когда он перейдёт к сути дела.

— Только вот смотри, капрал, — продолжил он, обмакивая перо в чернильницу. — Мыза, где беглеца нашли, от дороги в двух верстах стоит. Человек, который сдаваться идёт, в соломе не прячется. Он по дороге идёт, открыто. А вы с ним где встретились?

— Там и встретились, ваше благородие, — сказал я.

— Как он на той мызе оказался, ежели он, по твоим словам, обратно в полк шёл? — хмыкнул Далевский. — Заблудился, назад поворачивая?

— Заблудился, ваше благородие, — сказал я.

Далевский поднял на меня укоризненный взгляд.

— Капрал, если ещё раз надумаете мне соврать, придумайте, ради Бога, что-нибудь более правдоподобное, — ровным голосом сказал он. — Просто из уважения ко мне.

— Виноват, ваше благородие, — сказал я.

— Виноват, — согласился капитан. — Вот здесь подпиши. За себя и за бойцов своих, что с тобой были, свидетельство. Что рядовой Фомин добровольно явился. За бойцов крест поставь, они грамоты не знают, а ты знаешь, с тебя и спрос.

Я взял перо. Рука не дрожала, и я поставил три крестика, а под ними — размашистую красивую подпись, точно как в моём паспорте. Далевский уважительно хмыкнул, глядя на подпись, но ничего больше не сказал.

— Ваше благородие… А вы-то зачем это делаете? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил совершенную глупость.

— Затем, что дело уйдёт в полк. Спрашивать будут не с рекрута и не с капрала, в полку спросят, отчего это у капитана Далевского рекруты бегут в первый же месяц службы, — сказал он. — Потом спросят, чего это капрал не усмотрел, а фельдфебель не доложил. И мы до весны будем писать объяснения, а не учить роту стрелять. Ступайте, Гусев.

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха и подумал, что хуже было бы, если бы Далевский мне поверил. Вот и всё, никакого суда, никакого разоблачения. Просто человек, прекрасно знающий, что я лгу, подшил мою ложь к делу, потому что так удобнее для всех.

А вот поручик Ефимов столь проницательным не был, он просто чуял, что тут что-то не так, как животное. Пить стал он ещё больше прежнего, даже не посещая корчму, а просто посылая туда солдат, чтобы принесли ещё водки. В долг, разумеется.

После истории с побегом он вообще как с цепи сорвался, будто вся рота лично перед ним провинилась. И пусть он на разводах появлялся через раз, но если появлялся, то непременно искал, до чего докопаться, и обязательно находил.

— Гусев! Почему у тебя солдат расхристанный стоит? Почему ремень болтается⁈ — он подошёл на разводе к Тарасу и ткнул того кулаком в живот.

Ремень у него затянут был как надо, я сам проверял с утра. Но спорить с Ефимовым бесполезно, всё равно что спорить с погодой или диктором на радио.

— Виноват, ваше благородие, исправим, — отвечал я.

— Виноват он… Никакого порядка в роте нет, куда это годно… — ворчал похмельный офицер. — Это что за чучело стоит? Ба, да это же наш беглый! Как тебя там…

— Рядовой Фомин, ваше благородие, — выдавил Захар.

— Фомин… — прогудел поручик, подходя к нему вплотную. — Сам, значит, вернулся? С повинной?

Захарка стоял, чуть дыша, глядя прямо перед собой.

— Совесть проснулась, значит, совесть заела… — продолжал Ефимов. — В соломе нашёл, совесть-то?

— Никак нет, ваше благородие! — гаркнул Захарка.

— Никак нет… — передразнил Ефимов. — А отвечает складно. У тебя, Гусев, выучился?

— Так точно, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Устав унтер-офицеру велит рекрутов учить.

Ефимов посмотрел на меня долгим мутным взглядом, на глубине которого плескалась злоба. Он был как собака, которая чует кровь где-то рядом, но не может дотянуться и отыскать, и от того бесился. Отыгрывался на подчинённых, на самых молодых и беззащитных. Тарасу влепил зуботычину за грязные штиблеты, Власу — за то, что тот был выше его на голову. Стариков не трогал и даже побаивался, только зыркал исподлобья, а вот на рекрутах отрывался.

Подпоручик Клеркер, стоявший рядом, только морщился и молчал. Характер у него был тихий, не боевой, и угомонить старшего по званию он не умел. Однако под Гросс-Егерсдорфом он дрался вместе с ротой, пока Ефимов торчал где-то в обозе, и офицером он был несравненно лучшим, чем поручик.