Песок и доски (СИ), стр. 11

— Ох, что за денёк, — сказал я, отвязывая рыбу и укладывая её на листья рядом с костром. — А теперь готовка.

Нашёл более или менее ровные палочки, нанизал на них рыбу и воткнул в землю по периметру костра — вот и вся готовка. Осталось только поддерживать огонь и переворачивать. Как же мне повезло, что в детстве родители таскали меня в походы и хоть что-то я запомнил, а то сейчас было бы туго. И даже несмотря на то, что ходили мы лет двадцать назад, руки помнят.

Воспоминания о родителях захлестнули меня. В этот вечер, сидя у костра и жаря свежепойманную рыбу, прошу заметить, мной пойманную, под чужими звёздами, мои мысли возвращались к ним и к таким же вечерам у костра, только уже под звёздами моего родного мира. Потрескивание костра. Запах рыбы. Отец играет на гитаре, а мама, подпевая, лепит вареники из черники, что мы утром собрали, пока отец был на рыбалке. И я, ещё маленький, но тоже помогаю наравне со всеми.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и вот тут-то меня и накрыло по-настоящему.

Потому что улыбка была ровная. Тёплая, спокойная, без единой трещины. А ведь этих двоих нет уже четыре года, и в прошлой жизни я не мог вспоминать тот костёр дольше минуты — начинало давить в горле, и я переключался на что угодно, лишь бы не продолжать. А сейчас я сидел, смотрел в огонь, вспоминал в подробностях и чувствовал только приятное тепло.

Я решил проверить. Специально, нарочно подумал про квартиру на девятом этаже и про кота, который сидит там третьи сутки.

И почувствовал, как это происходит.

Сначала — короткий, острый укол, настоящий, тот самый, от которого перехватывает дыхание. А потом что-то мягко и очень аккуратно снимает его, как снимают накипь с бульона. Секунды две, может, три. И вот я уже думаю про кота ровно и деловито, как про задачу: миска, поилка, соседка, сколько дней. Без укола. Совсем.

Я сидел и слушал, как во мне выключают.

И ведь я даже не могу сказать, что мне сделали плохо. Если бы этой штуки не было, я бы, наверное, первые сутки просидел на песке, обхватив колени, и ни в какие джунгли не пошёл бы, и никакого костра у меня бы не было, а был бы холод, сколопендры и очень короткая история. Эта штука меня, вполне возможно, спасла. Просто спасла она меня, не потрудившись спросить, согласен ли я на такую цену, и вот это «не потрудившись спросить» и оказалось тем, обо что я споткнулся.

Раньше я списывал это на адреналин и на то, что психика мобилизуется. Я даже гордился собой немножко: вот, мол, не паникую, мыслю ясно, действую. Я должен был бегать, кричать, молить всех богов, чтобы меня вернули обратно, и рыдать под пальмой каждую ночь, а я тут гарпуны изобретаю. И мне это казалось моей заслугой.

А это не моя заслуга. Это фильтр, который кто-то поставил между мной и мной же.

И вот что мне действительно не понравилось: я не знаю, где он заканчивается. Сегодня он снимает горе по коту — это, допустим, полезно, я тут не выжил бы, воя в голос. А завтра он снимет что? Отвращение? Стыд? Страх перед человеком, к которому меня не надо подпускать? Если мне однажды станет ровно в ситуации, где ровно быть не должно, я ведь этого даже не замечу — я и сейчас-то заметил только потому, что случайно улыбнулся не тому воспоминанию.

Так что надо за этим следить. Не потому, что это может довести до беды, а потому, что если доведёт, то я об этом узнаю последним.

Рыба тем временем чуть не сгорела, и это, как ни странно, меня немного отрезвило: очень трудно предаваться экзистенциальному ужасу, когда у тебя на палке подгорает ужин, а ужин у тебя один. Перевернув её, я доел свои мысли вместе с едой. Рыба была хорошая, и от того, что я поймал её сам, стала как будто ещё лучше, хотя, возможно, дело было просто в том, что до этого я трое суток ел кокосы и бананы в разных сочетаниях. За первой пошла вторая, а третью я решил оставить на утро: да, к утру она уже не будет такой вкусной, но завтракать одними фруктами мне не хотелось совершенно.

О, со всей этой историей я совсем забыл про болт. Достав его из кармана, я ещё раз провёл оценку, и, как я и думал, ничего не изменилось: всё та же надпись про неизвестные свойства.

— И что мне с тобой делать? — пробубнил я себе под нос. — И зачем ты вообще ей понадобился?

Осмотрев его со всех сторон, на стороне, противоположной шляпке, я обнаружил клеймо, всё покрытое ржавчиной и грязью. Взяв горсть влажного песка, начал оттирать, и миллиметр за миллиметром проступали очертания каких-то линий, но они пока не складывались в общую картину. И вот, когда я уже почти отчаялся, детали стали различимы. Это был компас, внутри которого располагался штангенциркуль, а между его «ног» тоже был символ, но его настолько съела ржавчина, что я не смог рассмотреть, что это.

Компас и штангенциркуль. То есть навигация и точный обмер. То есть, если совсем грубо, мореход и мастеровой, и почему-то вместе, на одном клейме.

Вопросов меньше не стало, как и хоть каких-то ответов. Этот символ я нигде больше не встречал, ни в своём мире, ни в этом, и единственное, что я мог с ним сделать, — это запомнить, как он выглядит, и убрать болт обратно в карман.

Доев, я подкинул дров и, облокотившись о пальму, начал прислушиваться к организму. И, похоже, не зря. Начнём с того, что я чувствовал, как он благодарен горячей еде и белку. Ещё я чувствовал, как забитые за день мышцы начинают расслабляться.

Стоп. У меня перестала болеть поясница, которая ныла каждый день от сидячей работы. Я прислушался внимательнее и услышал своё сердце — без единой тахикардии и без сбоев в ритме, а вот это точно не могло случиться за несколько дней активной жизни.

Я взглянул на правое плечо, где у меня с детства были шрамы от укуса собаки. Кожа была чистая. Ни следа, как будто ничего и не было, и я настолько к ним привык, что даже не заметил, когда они пропали.

Вот только левую ладонь я всё так же не мог сжать.

И вот от этого сочетания мне стало по-настоящему нехорошо. Потому что двадцатилетний шрам, поясницу и сердце оно исправило, ни о чём меня не спросив, — а рану, которую я получил здесь, оставило как есть. Значит, дело не в том, что оно чего-то не может. Значит, оно чинит то, что считает нужным чинить, и правила у него свои, и меня в них не посвящали.

Я лежал и думал о том, что меня переделывают, стирая старую версию, и никто даже не показал мне список изменений.

И с этими мыслями, под мерный треск костра я задремал, а в правом верхнем углу, на самом краю зрения, спокойно висела цифра восемьдесят шесть.

Глава 6

Ночной гость

Мне снился мой последний год в старом мире. Я бегал с какими-то бумагами по этажам, сидел за компьютером, пока коллеги жаловались на дорогой бензин, стоял и слушал, как начальник, разбрасывая слюну, орёт на меня за работу, которую он мне только утром дал и которая должна была быть готова уже вчера. И знаете что? Проснувшись, я поймал себя на том, что вспоминаю всё это спокойно, как чужую историю, и после вчерашнего вечера у костра меня это спокойствие уже не радовало.

А потом я услышал шум падающих досок, и это было точно не во сне.

Я подскочил с лежанки, и в руке сам собой оказался топор. Посмотрев в сторону досок, я увидел, что часть из них свалилась, а от них пятится какой-то мальчишка, весь в обносках — хотя не уверен, что то, во что он был одет, можно так назвать: скорее, это был мешок из-под картошки. Даже несмотря на мешковатую одежду, было понятно, что он очень худой, ещё тощее, чем я после адаптации. А глаза, что частично закрывала копна чёрных кудрявых волос, смотрели на меня без всякого раскаяния — так смотрят, когда прикидывают, в какую сторону бежать.

— Стой, — сказал я как можно спокойнее и опустил топор. — Не убегай. Я тебя не трону.

Мальчишка не остановился, но и бежать пока не стал, просто отходил боком, не сводя с меня глаз.

«Ага, значит, он меня понимает», — промелькнула мысль. А то я боялся, что без знания местного языка у меня возникнут проблемы. Но не стоит отвлекаться на это, а то вдруг он что-нибудь выкинет.