Петербургский врач 6 (СИ), стр. 64

Себя казаки кормили после лошадей. Развели костры за фанзами. Где добыли дрова — не знаю. Артельные котлы, в котлах кулеш: пшено, сало, что бог послал из мясного. Бог послал немного, но все-таки. Кашевар помешивал деревянной лопаткой, пробовал, солил. Пахло дымом, чем-то немного горелым, и запах этот в мороз, на пустой желудок, лучше всякого ресторана. Сидели на корточках вокруг котлов, ели из общего, черпая по очереди, старший первый. Хлеб резали на весу, толстыми ломтями. Разговор шел ленивый, вполголоса, про дорогу, про то, куда занесло и зачем.

— Сгоняли, значит, из камышей в степь, — тянул пожилой казак с седеющим чубом. — Из грязи да в степь. Не пойму я нашего начальства.

— А тебе понимать не платят, — отозвался сосед. — Тебе платят коня седлать, да куда велят ехать.

— Оно так. Только под Инкоу, слыхать, гонят. К самому морю опять.

— Кто слыхал?

— Люди говорят.

— Люди много чего говорят. — казак посмотрел в костер. — Наше дело телячье. Куда конь, туда и мы.

Я слушал вполуха и жевал. Значит, и до казаков уже дошло слово «Инкоу». Ай да секрет. Про меня, впрочем, спрашивать не стали. Знали, что к генералу вызвали, и помалкивали. Казак насчет этого понятливый: если офицера в штаб тянут, лучше не лезть с расспросами.

Мне налили отдельно, как положено при офицерском звании. Но я поел из общего котла, рядом с казаками. Чины на морозе греют плохо.

Ночевать набились в три большие фанзы, всей сотней, как сельди в бочке. Дышать нечем, зато тепло. Кан, китайская лежанка с дымоходами внутри, оказался целым. Глина держала тепло всю ночь. Я расстелил шинель в углу, под стеной, подложил вещи под голову и уснул, едва вытянув ноги. Переход вымотал дальше некуда.

Утром я встал раньше всех и первым делом занялся физиономией. К генералу идти небритым нельзя, это понятно. Брился тщательно, скребя двухдневную щетину и матерясь про себя, когда бритва цепляла. Вроде чисто. Обтерся, расчесался, вытряхнул и отчистил шинель от соломы и грязи. Сапоги протер тряпкой. Вид получился не парадный, но человеческий. Сойдет. Лучше я уже не сделаю.

Казаки уже вставали, кряхтя и переругиваясь спросонок. Кто-то тянулся к котлу с остывшим кулешом, кто-то шел к лошадям. Стрижак спал, накрывшись буркой с головой.

К штабу я подошел немного раньше, без пяти одиннадцать. Утро выдалось ясное, с сухим морозом. Над деревней висел дым от сотен костров и стоял сплошной гул большого лагеря. Ржали лошади, где-то ковали, где-то ругались непонятно из-за чего. Тыл действующей армии, если приглядеться, похож не на войну, а на базар. Только на людях погоны да оружие.

Тот же адъютант, тот же двор, только коней рядом вроде меньше. Адъютант, увидел меня, кивнул, встал.

— Обождите минуту.

Он скрылся за перегородкой, доложил вполголоса. Вышел, отдернул циновку.

— Прошу. Их превосходительство ждет.

Я вошел.

Внутренняя половина фанзы была теплой и низкой, с закопченным потолком. На стенах карты, приколотые прямо к глине, стол, заваленный бумагами, походная кровать в углу, прикрытая солдатским одеялом. Мищенко стоял у стола, в расстегнутом кителе. Рядом второй человек. Его я видел впервые. Немолодой, лет за пятьдесят, сухощавый, с седыми висками и коротко стриженной бородкой. Полковничьи погоны, а на них — скрещенные топорики, знак инженерного ведомства. Военный инженер, и в немалом чине.

— А, доктор. — сказал Мищенко. — Заходите, заходите. Вот, полюбуйтесь, господин полковник, это и есть тот самый лекарь, про которого я вам толковал. Который японскую канонерку камышом на дно спустил. Дмитриев, Вадим Александрович. А это полковник Свешников, Порфирий Никитич, начальник инженерной части при отряде. По подрывному делу первый человек.

— Так это вы, — сказал он. — Наслышан. Мину подвели течением. Хитро придумано, ничего не скажу. Я, признаться, когда докладывали, не поверил сперва. Больно просто.

— Простое надежнее, — сказал я.

— Верно. — Он усмехнулся в бородку. — Очень верно говорите.

Мищенко хлопнул ладонью по столу, обрывая любезности.

— Ну вот и славно, спелись. Садитесь, доктор. Разговор будет недолгий, но серьезный. И запомните сразу: все, что услышите тут, при вас и умрет. Никому ни слова.

— Уяснил, ваше превосходительство.

— Тогда слушайте.

Он развернул ко мне карту, ткнул толстым пальцем.

— Инкоу. Порт. Оттуда японец кормится, туда ему возят и снаряды, и хлеб, и все прочее. Узел. Мы задумали по этому узлу ударить. Конным рейдом, глубоко, к нему в тыл. Пожечь склады, порвать дорогу, наделать шума, чтобы он с фронта силы оттягивал сюда, к нам. Дело большое, готовим давно. — Он помолчал, глянул на меня из-под бровей. — И вот я подумал про вас. Вы канонерку утопили одной хитростью, без единого выстрела. А в Инкоу, в порту, суда стоят. Транспорты, паровые катера. Можете вы мне и там устроить такое? Чтобы порт на дно, как ту лоханку? Вода еще не замерзла, зима была теплая.

Я ответил сразу.

— Нет, ваше превосходительство. Не выйдет.

Он нахмурился.

— Почему?

— В том и беда, что больше. С канонеркой все сошлось одно к одному. Река узкая, течение как в трубе, и лодка стояла на якоре в одном месте, каждую ночь. Я знал, куда мину нести, знал, за сколько минут ее донесет. Мина сама доплыла, ее вода принесла. А порт — это залив, простор, гавань. Куда там нести и что нести? Мину под каждый борт руками не подведешь, а сама она не дойдет. Порт — это не канонерка. Это совсем другое.

Мищенко слушал, и было видно, что ответ ему не по душе. Он-то, верно, уже нарисовал себе, как порт горит и тонет от одной моей выдумки. Пришлось разочаровать.

— Жаль, — сказал он и потер лоб. — Жаль. Ну да ладно. На нет и суда нет. Порт мы и так пожжем. А вы все ж останьтесь, послушайте. Может, и вам что на ум придет. Что-то наподобие подрыва той канонерки, только на суше. Нам какие-нибудь хитрости не помешают, а вы в этом деле человек проверенный.

Свешников придвинул к себе бумаги, разложил схему.

— Извольте, — он говорил совершенно спокойно и уверенно. — Тут все просто.

— Задача — прервать движение по железной дороге к югу от Инкоу, и надолго. Средство обычное, испытанное. Подрывные партии выходят к полотну ночью, в нескольких местах разом. Закладываем под рельсы пироксилиновые шашки, рвем путь на протяжении, сколько успеем. Отдельно бьем по мостам через речки: заряд под пролет, чтобы обрушить ферму в воду. Так рвали и в турецкую кампанию, и позже. Способ верный.

Я слушал и морщился. Способ, может, и верный для учебника, только толку от него на грош. Молчать я не стал. Раз уж позвали слушать, послушаю и скажу.

— Простите, полковник. Рельсы рвать — это зря взрывчатку жечь.

Свешников поднял на меня глаза. Какой-то врач-недоучка спорит с полковником, причем по его же профилю.

— Отчего же зря?

— Оттого, что прямой рельс — это просто кусок железа. Его меняют куском железа. У японцев вдоль всей дороги лежат запасные рельсы, костыли, шпалы, это все заготовлено. Выйдет ремонтная летучка, ваш порванный участок в полверсты они за несколько часов переберут и пустят поезда. Вы ночь в грязи проползаете, людьми рискуете, взрывчатку потратите, а японец назавтра только поморщится. Не стоит труда.

Свешников выпрямился. Ему это явно не понравилось.

— А что же вы предлагаете? — раздраженно спросил он.

— Бить не по рельсам, а по тому, что рельсом не заменишь.

Я потянул к себе лист бумаги и карандаш. Так проще объяснить, на пальцах.

— Первое. Стрелки. На станциях, на разъездах, где пути расходятся, стоят стрелочные переводы. Вот эта штука, где рельс раздваивается, а посередине крестовина. Так вот, это не кусок железа. Это точный механизм. Крестовину отливают целиком, на заводе, в Японии или в Англии, и везут морем. Запасной такой на станции обычно нет, а если и есть, то одна. Взорвите стрелки на узловой станции, все, сколько их там, — и станция встала. Поезда не развести по путям, состав со встречным не разъедется. Копится пробка. Один эшелон уперся, за ним второй, третий, вся дорога позади забита. Куском рельса такое не чинят. Надо везти новую крестовину за сотни верст, а пока везут, дорога стоит.