Петербургский врач 6 (СИ), стр. 47

— Разберется он, как же. — Лихарев недоверчиво наморщил лоб. — Ладно. Давай главное.

Главное я выложил целиком, как и договаривались с Ракитиным. Про харбинские кабаки, где из казенного ректификата бодяжат французские коньяки. Про интендантов, которые воруют все, что плохо лежит (или даже хорошо). Про то, что мой спирт пойдет наживкой: им станут затыкать недостачу в казенных бочках, чтобы градус сходился. Про агента, который выведет покупателей на отряд. И про то, что брать никого сразу не будут, а сядут на хвост и проследят всю цепочку.

Лихарев слушал молча, только пальцы постукивали по столу. Дослушал, помолчал.

— Складно, — сказал он. — Складно и хитро. То есть как раз по этой публике. Ну а мы ему зачем? Пусть бы свои люди играли.

— Со своими не выйдет, как я понимаю. Нужно настоящее. Настоящий отряд, настоящий спирт, настоящий казак. Такое не проверишь и не подловишь. И еще он просил передать вам, что любую месть отряду он живо обернет в новое дело, опыт имеется.

— Даже аэростатом бинты обещал возить, — развел руками я. — Дал слово жандарма.

— Слово жандарма. — Лихарев хмыкнул без всякого веселья. — Дожили. Сидим в окопах и слову жандарма радуемся.

Он встал, прошелся по землянке.

— А деваться-то нам некуда, доктор. Откажем, и наживем врага похуже интендантской братии. Интендант ворует и трясется за собственную шкуру. С ним можно жить, повадки его известные. А жандарм копает. Обидится и начнет копать под нас. У любого отряда найдется что накопать, война все-таки, не парад. — Он остановился. — Да и не хочу я отказывать, вот в чем штука. Воры эти у меня вот где сидят. Пусть их берут, хоть жандармы, хоть черти, лишь бы взяли. Согласен я.

— Одно меня царапает, — добавил он, садясь. — Пока жандармы будут тянуть свою цепочку, наш спирт разойдется по кабакам. Настоящий, заметь. Мы своими руками нальем ворам товару.

— Разойдется, — согласился я. — Тут выбор простой. Или они торгуют моим спиртом три месяца и садятся всей цепочкой, или воруют казенный ректификат еще три года и не садятся никогда. Мой хотя бы не отрава, от него никто не ослепнет. Считайте это накладными расходами.

— Накладными расходами. — Лихарев покачал головой. — Слова-то какие ты знаешь, доктор. Тебе бы в интендантство, далеко бы пошел.

— Спасибо. Это худшее, что мне говорили в жизни.

Он коротко хохотнул, выглянул наружу, крикнул вестового и велел найти Стрижака. Потом вернулся за стол.

— Спросим его, а не прикажем, — сказал он. — Дело не строевое, приказом тут нельзя. Не захочет мараться, его право, неволить не стану.

Стрижак пришел скоро. Пригнулся под притолокой, сел на ящик, перевел глаза с меня на командира. Сразу понял, что разговор будет не про караулы и не про разведку.

— Дело к тебе, Матвей Кузьмич, — начал Лихарев. — Не приказ, сразу говорю. Хотим спросить, возьмешься ли. Доктор, излагай.

Я изложил коротко, без лишних имен. Жандармы ловят тех, кто сливает медицинский спирт из казенных бочек в харбинские кабаки. Нужен человек, который сыграет казака, приторговывающего отрядным спиртом на сторону. Покупателей к нему подведут. Дальше жандармы проследят, куда потечет спирт, и возьмут всю цепочку разом, с товаром и бумагами.

— То есть мне сыграть вора, — подытожил Стрижак.

— Вора и продавца. Разговаривать, торговаться, брать деньги. И так, чтобы поверили.

Я ждал чего угодно. Что задумается, что заупрямится, что спросит, не выйдет ли ему это боком. Стрижак откинул голову и захохотал.

— Бандита сыграть? Запросто! — Он вытер глаза. — Доктор, да что там играть-то. Я эту роль знаю! К тому же я своим китайцам спирт потихоньку таскаю.

Лихарев поднял бровь. Я тоже.

— Да не пугайтесь, тьфу на вас! — Стрижак замахал рукой. — Совсем чуть-чуть, пару бутылок, что для растирки шел. О такой мелочи и докладывать не стал. Китайцы захотели попробовать. А теперь просят побольше! Узнали, что доктор спирт варит, чистый. Говорят, не чета ихнему ханшину. Тот вонючий, а от докторского нутро радуется. Сулят мне за него и курей, и рассказы о японцах.

— И что ты? — спросил Лихарев.

— А ничего покуда. Вас спросить хотел, да все недосуг. — Он подался вперед, глаза заблестели. — А вот теперь и спрошу, раз такой разговор пошел. Мы ж им за сведения серебром платим. Ли этому, и прочим. А может, спиртом платить? Им спирт часто нужнее денег! Спирт сам себе цена… в Харбине выпить любят! А деньги… — он заговорщицки подмигнул, — деньги мы лучше на другое потратим?

Лихарев задумчиво нахмурился. Мысль ему, похоже, не то чтобы не понравилась. Скорее наоборот, и как раз это его смущало.

— Подумать можно, — осторожно сказал он. — Посчитать, прикинуть… Но давай сначала дело сделаем.

— Конечно-конечно, сначала дело! — Стрижак опять засмеялся. — Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Сыграем так, что сами поверим.

Наутро я запустил производство на полную силу.

Ракитин просил спирта как можно больше, и я собирался дать столько, сколько потянет мой самоварный завод. Гаолян рубили две команды посменно. Зерно молотили, толкли, варили котел за котлом. Китайских брикетов еще оставалось, и я их не жалел. Бочки с брагой стояли у печей в два ряда, и их стерегли, как пороховой погреб.

Куб не остывал круглые сутки. Днем при нем дежурил кто-нибудь из толковых санитаров. Весь порядок люди уже выучили наизусть, только присматривай. Первая перегонка, отстой, слив с осадка, вторая перегонка и прочее. Головы в костер, без разговоров.

На второй день пришел Воздвиженский. Постоял, посмотрел на струйку из змеевика, на очередь бочек с брагой.

— Узкое место у вас, доктор, не брожение, а перегонка, — сказал он. — Куб один, а браги много. Пропускная способность, как у моста через ручей: с обеих сторон обоз, а въезд один.

— Знаю. Второй куб собрать не из чего. Медную трубку я уже один раз добыл, второго самовара у господ офицеров нет. Хотя надо было в городе поискать, что-то не подумал я.

— Самовара нет. — Он поправил очки. — А гильза есть. Если из гильзы вытянуть конус и раскатать… Впрочем, это долго. Проще иначе. Дров не жалейте и лед меняйте чаще, вот вам и вся модернизация. У вас змеевик к вечеру теплый, пар доходит недоохлажденный, половина обратно улетает.

Он оказался прав. Лед стали менять каждые два часа, огонь держали злее, и выход пошел заметно веселее. Артиллерист, а соображает в перегонке! Я ему так и сказал. Воздвиженский почему-то смутился и ушел к своим орудиям.

Заглянул и Лихарев. Обошел бочки, поднял крышку, понюхал, потрогал куб ладонью, как лоб больного.

— Завод, — сказал он. — Целый завод у меня в отряде.

Он покосился на глиняные обмазки, на трубку из самовара и махнул рукой. — Ладно. Сколько уже?

— К завтрашнему вечеру будет четыре бочки. Как просили.

— Быстро. — Он помолчал. — Даже как-то нехорошо, до чего быстро. Такими темпами нас с тобой после войны в акцизное ведомство возьмут. Обоих.

— Не возьмут. Мы для них слишком честные.

Лихарев хмыкнул и ушел, а я остался при кубе.

К исходу третьих суток в аптечной землянке выстроились четыре средних бочки. Литров двести. Чистый ректификат, прозрачный, крепкий, без сивушной вони. Капнешь на ладонь, испаряется мгновенно и холодит кожу. Хоть сейчас в операционную. Но, конечно, похуже все-таки настоящего.

Только пойдет он не туда, а свой лазаретный запас я отмерил заранее, в отдельную посуду. Мало ли как повернется игра.

Для интендантов мои двести литров подарок, какого им ни одна контора не сделает. Двести литров левого, чистого, безбумажного спирта. Ими можно долить казенные бочки и спокойно слить на сторону те же двести литров медицинского ректификата. Градус сойдется, спиртометр не пикнет, комиссия подпишет не глядя. А дальше Харбин. Разбавить до сорока, подкрасить жженым сахаром, разлить по бутылкам с французскими этикетками из подвальной типографии. Из двухсот литров выйдет с полтысячи литров «коньяка» и «ликера». В тыловых ресторанах, где бутылка идет по пять, по восемь, по десять рублей, это тысячи. Несколько тысяч рублей за одну сделку.