Петербургский врач 6 (СИ), стр. 45

— А вы не с покойника берете, вы с боя берете. — Он невозмутимо вложил узел мне в руку. — Военная добыча дело святое, ваше благородие. Откажетесь, обидно будет. Мысль пойдет, что брезгуете. А на серебро в городе бинтов купите, коли самому не надо. Вот и весь разговор.

Крыть было нечем. Ну да, куплю чего-нибудь нужного. Поступить так, что казаки посчитают тебя высокомерным, нельзя ни в коем случае.

Винтовки приторочили к седлам, тела отставили там, где они лежали. Не хоронили, разумеется. Не наша это работа, да и земля как камень. Гончар приметил место, сломал и воткнул у обочины высокий стебель гаоляна с метелкой. Знак для тех, кто приедет разбираться. Они пусть хоронят. Или делают, что хотят.

Скоро гаолян по сторонам дороги стал редеть, пошли фанзы, огороды, потом потянуло дымом и навозом, и открылся Тяньчжуантай.

Город гудел, как расшевеленный муравейник. По главной улице в четыре ряда тянулись обозы. Скрипели тяжело груженные двуколки, ревели мулы, ругались обозные. Навстречу им шла маршевая рота, серая от пыли, и обоз вжимался в обочину, пропуская. Пахло углем, лошадьми, жареной свининой из китайских харчевен, и все это разом, слоями. У колодца ругались за очередь два денщика. Вдоль заборов сидели на корточках китайцы-носильщики и ждали найма, неподвижные и безучастные, как воробьи на проводе. Из распахнутых ворот пакгауза солдаты катили бочки, и унтер считал их вслух. Жизнь кипела, хотя и странным образом.

Комендатуру нашли по флагу и по часовому у крыльца. Этапный комендант, немолодой капитан с лицом человека, который спит четыре часа в сутки и уже смирился, начал слушать мой доклад, глядя в стол. Но на словах про шестерых убитых он мигом поднял голову.

— Где, говорите?

— Верст десять отсюда, у поворота, где дорога входит в неубранный гаолян. Тела в зарослях у обочины, слева, отмечено поломанным стеблем с метелкой.

— Час от часу не легче. — Он выругался длинно и обстоятельно, помянув хунхузов, гаолян, начальство и того, кто затеял эту войну, причем не факт, что он имел в виду японца.

Он высунулся в соседнюю комнату и рявкнул. К нам пришел хорунжий.

— Бери разъезд, двадцать коней. Поговоришь с урядником, он объяснит, что случилось и куда добираться. Казаки засаду убили. Шесть китайцев, из них один непонятный. Тела забрать, вокруг посмотреть. Все вещи — сюда, может, скажут они, кто это. И осторожно там, вдруг эти шестеро не все.

Хорунжий козырнул и вышел.

— Документов при них не было? — спросил меня комендант.

— Не нашли. Оружие, серебро, харчи. Бумаг никаких.

— Понятно, что ничего не понятно. — Он потер глаза ладонями, как трут лицо после бессонной ночи. — Ладно, разберемся. Пишите рапорт, доктор, и свободны. У меня тут за сутки три эшелона, два скандала и один пожар, мне ваши хунхузы как раз для полного комплекта.

Я написал короткий рапорт о стычке, комендант шлепнул печать и с виду потерял к нам интерес.

На крыльце я отвел Гончара в сторону.

— Отдыхайте. Я в городе задержусь часа на три, дела личные. К двум соберемся, засветло надо быть в отряде.

— Понял. А отдыхать где прикажете?

— Где хочешь. Одно условие. Никакого ханшина и прочего. Ни капли. Вы при оружии, в чужом городе. Кто выпьет, тому не завидую.

— Обижаете, ваше благородие. — Гончар даже усы расправил. — У меня не забалуют. Мы чинно. Чаю попьем, пампушек этих ихних поедим. Санька вон раненый, ему по всей науке горячее положено, сами говорили.

— Горячее положено. Горячительное нет.

— Так точно. Разница понятна.

Поговорив с хорунжим, он собрал казаков и повел их через улицу, к харчевне, над которой висели красные тряпки с иероглифами. Я пошел с ними, посмотрел, как они рассаживались за длинным столом у окна. Винтовки составили у стены, под рукой, Санька устроился так, чтобы раненая рука лежала на столе. Хозяин, кланяясь, уже тащил чайники и первую бамбуковую корзину с теми самыми пампушками. Над корзиной стоял пар, и я поймал себя на том, что с утра не ел. Ничего, потерплю. Дело прежде всего. Гончар сел лицом к двери, спиной к стене, как коршун. При таком старшем можно было не беспокоиться.

А я пошел по своим делам.

Адрес из письма я помнил. Идти было недалеко, но я пошел дальним путем. Свернул в лавку, купил, что было нужно, постоял у прилавка, глядя через окно на улицу. Вышел, повернул в переулок. Прошел через рынок, там толчея. Хвоста не было. Или он был такой, какого мне не увидеть, но тут уж ничего не поделаешь. Кто бы мне сказал, что я буду проверяться в маньчжурском городишке как шпион…

Китайская окраина встретила грязью и глухими глинобитными стенами. Улочки здесь шли не по плану, а как бог на душу положит — узкие, кривые, с канавой посередине. Нужный дворик я нашел со второго захода. Ворота серые, без вывески, над стеной торчит голая ветка. Все как в письме.

Я постучал условным стуком. Раз, два, пауза, три.

Открыли не сразу. В щели показался китаец, немолодой, сухой, с лицом без всякого выражения. Он оглядел меня с ног до головы, молча посторонился и запер за мной засов. Двор как двор, хэюань, каких тысячи. Утоптанная земля, глиняные чаны у стены, под навесом дрова. Китаец показал рукой на дверь главной фанзы и исчез, как его и не было.

В фанзе было тепло и накурено. И сидел Ракитин собственной персоной.

Я видел его последний раз в синем мундире, за казенным столом, на своем месте. Сейчас на нем сидел партикулярный костюм, серый, сильно ношеный, и сидел плохо, как на всяком человеке, который всю жизнь провел в мундире. Купец средней руки, или приказчик. Но это впечатление пока не посмотришь в глаза. Глаза остались те же, два буравчика, и от них никакой пиджак не спасал. Хотя, когда ходили на склад искать хунхузов, глаза менялись.

— Вадим Александрович! — Он поднялся навстречу и стиснул мою руку. — Рад, душевно рад. Наслышан о вас, наслышан. И как вы японскую канонерку на дно пустили, и как тиф в окопах задушили. Мне про вас рассказывают, а я сижу и думаю, мой это доктор или уже не мой. Герой!

— Канонерку топил не я, а пластуны. Я при них был просто.

— Ну да, ну да. А тиф тоже пластуны задушили? Или ножами его порезали? Подкрались в темноте? Скромность, доктор, украшает, но у меня в бумагах все написано. Садитесь. Чаю?

На столе дымился самовар, настоящий, тульский, бог знает как заехавший в эту фанзу. Ракитин налил два стакана, придвинул мне сахар и сел напротив. Пар из стакана, за окном чужой город. Я отхлебнул. Чай был хороший. Я не большой специалист в чае, но, наверное, давно не пил настоящий, поэтому и отметил.

— По дороге к вам была неприятность, — сказал я. — Верстах в десяти-двенадцати, в гаоляне, нас ждали. Шестеро лицом к дороге. Взяли их тихо, потерь нет, один казак поцарапан. Комендант выслал разъезд.

Ракитин поставил стакан.

— Шестеро, говорите.

— Шестеро. Для хунхузов мало, для случайных грабителей, наверное, нормально. Маузер, винчестеры, серебро в карманах. Сидели и ждали малую партию. Таковая на той дороге сегодня была скорее всего одна.

— Кто знал, что вы едете?

— Да практически никто. Хотя видел весь отряд. И по дороге могли видеть. Китайцы, например.

— Занятно. Не пугайтесь раньше времени, доктор, совпадения на войне случаются сплошь и рядом. Но я наведу справки. А пока разговор у меня к вам вот какой.

Он отодвинул стакан и разом сменил тон. Только что был радушный хозяин, и нет его. Передо мной сидел жандарм за работой.

— Донесли мне, Вадим Александрович, что вы у себя в отряде самогон гоните. Причем в промышленных, можно сказать, масштабах.

— Не самогон, господин подполковник. Ректификованный спирт из гаоляна. Очищенный, почти медицинский. Для дезинфекции, для операционной, для прочей медицины. Могу представить расходную книгу, у меня все записано. А откуда про мой, как вы говорите, самогон стало известно?

— Оттуда же, откуда мне известно про все остальное. Служба у меня такая, доктор, все про всех знать. Не обижайтесь. Про вас доносят исключительно хорошее, а это, поверьте, редкость. Книгу вашу оставьте себе. Меня не медицина ваша интересует, а химия. Точнее, градус. Знаете, что творится со спиртом на этой войне?