Петербургский врач 6 (СИ), стр. 4

Повезло в этот раз. Снаряды легли по пустому, между землянками, никого не накрыло. А в другой раз накроет. Накроет наверняка, не сегодня, так через неделю, и тогда я буду собирать кого-нибудь по кускам и зашивать то, что не зашивается.

И это меня очень злило.

Я вышел наружу. Темно уже совсем, только в стороне моря догорало что-то, подожжённое снарядом, рыжее пятно в черноте. Камыш, должно быть. От погоды все было мокрым, но что-то все-таки загорелось. Кузьма Лукич стоял у входа, курил, пряча огонёк в кулаке.

— Что, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Поглядели, как у нас тут гостей принимают?

— Поглядел. И что, каждый раз так?

— Почти что так. Как прилив, так и приходит. Иногда через день, через два. Постоит, постреляет, и назад. Вода спадёт, ей уже нельзя, на мель сядет.

— И что, ничего с этим не поделать?

Он повернулся. В темноте я почти не видел лица, только огонёк папиросы да глаза.

— А что тут сделаешь, ваше благородие. Море. С морем не повоюешь.

Та же покорность, что у всех тут. Море. Прилив. Фатализм. Воля божья. Лежи в грязи и жди.

— Пушки у нас есть, — сказал я. — Четыре штуки. Чего они молчат, когда эта тварь по нам бьёт?

— Так не достают, говорят. А вы у Аркадия Игнатьевича лучше спросите, он по этой части. Я неуч, мне что пушка, что самовар.

Воздвиженского я нашёл у орудий. Он ещё не лёг, сидел в своей землянке при свече. Без очков лицо у него делалось беспомощное, близорукое, как у всех, кто их носит сызмальства. Он водрузил их обратно на нос и посмотрел на меня снизу вверх.

— Доктор! Чем обязан в такой час?

— Хочу понять одну вещь, по вашей части. Канонерка эта. Почему мы по ней не стреляем? Стоит, бьёт по нам, а в ответ ни выстрела.

Он усмехнулся, невесело, и кивнул на снарядный ящик. Они здесь вместо стульев. Садитесь, мол.

— Стреляли бы, — сказал он. — Да нечем. Понимаете, доктор, что у меня тут? Полубатарея. Четыре полевые пушки, трёхдюймовки. Лёгкие, для боя в поле. Бить по пехоте, по коннице, шрапнелью, гранатой. Для этого они хороши. А для того, что вы хотите, не годятся вовсе.

— Почему?

— По двум причинам, и каждой хватило бы за глаза. Первая, дальность. У полевой пушки траектория настильная, она бьёт прямо, низко и недалеко. А канонерка стоит дальше. Она нарочно так встаёт, чтоб мы её не достали. Снаряд мой до неё просто не долетит, шлёпнется в воду на полпути, рыбу пугать.

Он снял очки снова, подышал на стёкла.

— А вторая причина, положим даже, я её достал. Так и тут проку нет. Борт у неё броневой. Не везде, но там, куда я попаду, скорее всего да. Трёхдюймовка не для брони делана. А у неё, у голубушки, орудия корабельные, стодвадцатимиллиметровые. Это вам не моя хлопушка. Дальность втрое, и снаряд втрое тяжелее. С лодки батарею быстро засекут, и все, крышка. Вот и весь разговор.

— А приходит почему всегда вечером? Мне говорили, она по часам ходит, как поезд.

— Прилив, — сказал Воздвиженский. — Тут всё от воды, доктор, тут вода главнее японца. Она же мелкая, эта лодка, осадка небольшая, оттого и может к берегу подойти, где большому кораблю никак. Но и ей не везде ход. В устье у нас фарватеров раз-два и обчёлся. Два желоба на дне, где поглубже, остальное мель да банки. Она по этим желобам и ходит, как трамвай по рельсам. Придёт по большой воде, станет на якорь в одном и том же месте, в ямине, где её на отливе не положит на грунт. Капитан там не дурак сидит. У него лоция, промеры, он каждую яму знает. И сунется только туда, где наверняка не распорет себе брюхо.

— Стало быть, место известное. Где она встаёт.

— Известное. Аршин в аршин почти. Только что нам с того знания, доктор. Знаем, где стоит, а сделать ничего не можем. Так и кланяемся ей в грязь почти каждую ночь.

Я кивнул, но в голове уже что-то завозилось. Мысли, подталкиваемые нежеланием валяться на земле, начали изобретать. Место известное. Стоит всегда в одной точке. Приходит по приливу. Так-так-так.

— Спасибо, Аркадий Игнатьевич. Растолковали.

— Не за что. Только зря вы это, доктор. С морем мы тут все смирились давно. И вы смиритесь. Нервы целее будут.

Опять. Смирились. Это слово злило меня сильнее обстрела. Лежат в грязи, ждут, когда прилетит, и называют это смирением.

Землянка мне досталась от Кречетова. От предшественника, которого осколок прибрал раньше, чем меня сюда занесло. Жильё после покойника, дело на войне обыкновенное. Но землянка была дрянь.

Маленькая. Я входил в неё согнувшись и так, согнувшись, и сидел, потому что в полный рост не встать, накат низкий, того гляди приложишься башкой о жердь. Темно. Свеча коптила в углу и давала света как раз столько, чтоб не споткнуться. Сыро, как везде тут. С потолка по стене текло, и в углу набралась лужа, которую хоть вычерпывай.

Спать тут ещё куда ни шло. Но работать нельзя.

А работать мне было надо. Не бинты мотать, это и в любой яме можно. Мне нужно было место под аптеку. Чтобы развести растворы и держать их в чистоте. Солевой, тот самый, которым я отпаивал обезвоженных, его надо готовить как следует и хранить. Порошки держать в сухом месте. Спиртовку поставить, тигель, посуду, чтоб кипятить, выпаривать, отмерять. Короче, аптеку мне надо, а не нору.

Я задул плошку и лёг не раздеваясь, в шинели. Сквозь накат слышалось, как ходит ветер по гаоляну. Под этот звук я и уснул.

Утром серый свет просочился в землянку через щель у полога, и я понял, что спал без снов, тяжело и беспокойно. Тело ломило от сырости. Надеюсь, с непривычки. Я выбрался наружу, плеснул в лицо ледяной водой из ведра и пошёл к Лихарёву.

Он, по-моему, не спал вообще никогда. Сидел за столом и пил чай из жестяной кружки. Поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Доктор. Живой. Хорошо ночь пережили?

— Пережил. Обошлось, я докладывал. Двое лёгких.

— Слыхал. Везёт нам пока. — Он отхлебнул. — С чем пожаловали в такую рань?

— Землянка нужна, Антон Власьевич. Новая.

Он поставил кружку.

— Та, что от Кречетова осталась, чем не угодила?

— Мала и сыра. Спать в ней можно, работать нельзя. А мне надо работать. Растворы готовить, лекарства держать сухими, инструмент в чистоте. Аптеку нужно поставить, и попросторнее, иначе половину того, что задумал, делать негде.

Лихарёв смотрел на меня недолго. Думал.

— Землянок я тебе уже четыре рою, доктор. По твоему же слову. Грязную, чистую, сортировочную да пустую про запас. Теперь, стало быть, пятую, под аптеку.

— Под аптеку и под жильё, одну. Я в ней и спать буду, чтоб лекарства всё время под рукой и под присмотром.

Он хмыкнул.

— Хозяйственный. — Помолчал, побарабанил пальцами по карте. — Ладно. Резон есть, у тебя всегда резон, тут не поспоришь. Дам команду. Только хоромы не строить никто не будет, тут их нет ни у кого. Чтоб встать можно было в рост да стол поставить, и хватит с тебя.

— Этого я и прошу.

— Ступай. Зубелину скажу, он людей отрядит. И вот что. Ты меньше переживай, доктор. Ты человек умный, положительный, но слишком все принимаешь близко к сердцу. Так тебя не хватит надолго. Привыкай. Не попал снаряд с канонерки — и радуйся.

— Не собираюсь привыкать, — сказал я, слегка нарушив субординацию.

Он поднял бровь, но промолчал. Принял, должно быть, за обычную браваду новичка, которому ещё не обтесали бока. Пускай думает. Пользу человек приносит, поэтому ладно.

Команда пришла скоро, человек шесть, с лопатами, и принялась копать солончак рядом с прочими ямами. Грунт тут, как и везде вокруг, ужасный, лопата идёт тяжело, вода подступает быстро. Я показал, где рыть, и оставил их. Толку стоять над душой никакого, а у меня к полудню было другое дело.

К полудню вода ушла.

Отлив и прилив тут ходили по своему расписанию, на которое никому не было дела, кроме японца на лодке. Утром залив стоял высоко, серый, подступал к плавням близко. А к полудню он отвалил далеко, обнажив широкую полосу мокрого ила, и от воды до позиций легла блестящая, исчерченная струйками отмель. Самое время поглядеть.