Об утраченном времени, стр. 57
На опытном поле
Я любил авторучки (тогда, правда, назывались они самописками). К ним у меня была особая страсть. Я с завистью наблюдал за теми одноклассниками, которые писали в школе самописками, забыв про чернильницы и ручки с перьями. И вот мне тоже мама купила наконец шариковую авторучку в пластмассовом корпусе пестренькой расцветки. Я носил ее в нагрудном кармане рубашки. И надо же было так случиться, что на первой же перемене мой закадычный дружок Севка Дравич затеял со мной дурацкую борьбу. Севка попытался провести на мне какой-то прием, показанный старшим братом. При этом он так сильно прижал свое левое плечо к моей груди, что корпус ручки лопнул по резьбе в месте соединения с колпачком. Я был так раздосадован, что едва сдерживал слезы. Мне было тем более обидно, что у Севки давно уже была самописка, и ей почему-то ничего не делалось. Севка, чтобы загладить вину, пообещал купить мне новую авторучку и пригласил в воскресенье приехать для этого к нему.
Севкиным родителям совсем недавно дали жилье в общежитии Тимирязевской академии — они там преподавали. Отец был героем войны, танкистом. Он вернулся с изуродованным ожогом лицом — его танк был подбит, и он чудом остался жив. Игорь Александрович занимал в академии какой-то важный пост. Поэтому, видимо, им и удалось получить место в общежитии…
Итак, в воскресенье я отправился к Дравичам. Решил махнуть к ним на лыжах — через опытное поле академии. День был солнечный, слегка подмораживало. Через поле вела хорошо накатанная лыжня. Вдали краснели корпуса академических общежитий и учебных зданий. Все они были на один манер, все из красного кирпича. Фасады домов выходили на улицу, обсаженную с двух сторон лиственницами — редкими в нашей полосе хвойными деревьями с опадающей на зиму хвоей. Улица так и называлась: Лиственничная аллея. Она выходила к центральным корпусам академии, построенным, согласно легенде, разделявшейся местными жителями, еще при Петре I. В окнах этих корпусов сохранялись еще кое-где выпуклые стекла, которые, по той же легенде, отлиты были еще при Ломоносове, когда плоские стекла лить якобы еще не умели. По этой улице мы с Севой и отправились за ручкой. Конечно, пешком — лыжи были оставлены в коридоре у Дравичей.
Я боялся, что небольшой магазинчик канцелярских принадлежностей, куда вел Сева, окажется в воскресенье закрытым и я останусь без ручки еще на неделю. Но мои мрачные предчувствия, к счастью, не оправдались. Правда, такой же точно ручки, какая была у меня, в магазине не оказалось. Сева предложил купить ручку новой конструкции — игольчатую, которая заправлялась обычными чернилами. Я с радостью согласился, приятно было сознавать, что Сева умеет держать слово.
Потом мы еще погуляли по улице. Заглянули на стадион ТСХА, находившийся на полпути к дому Севы. Зимой он использовался как каток. Там играла жизнерадостная музыка. Из репродуктора, установленного на противоположной от входа трибуне, доносились слова популярной песенки: «Догони, догони, только сердце ревниво замрет…» Ни у меня, ни у Севы сердцу еще не от чего было замирать. Мы учились в мужской школе и никакого общения с девочками не имели. Я, правда, дружил с сестрами Козионовыми, соседками по дому, но они были намного старше меня.
К Севе домой мы вернулись не спеша. Его мама как раз собирала на стол и пригласила меня поужинать с ними. После ужина мы еще поиграли в шашки и в шахматы, потом в карты — в подкидного дурака. Уходить не хотелось, но за окнами уже давно стемнело. И вот я попрощался, наконец, с хозяевами, надел лыжи и отправился в обратный путь.
Было, в общем-то, еще не так поздно, но в потемневшем просторе заснеженного поля острее ощущалось чувство одиночества. Тоскливо было удаляться от освещенных окон корпусов и матово светящихся уличных фонарей в полный мрак ночи, сплошной стеной стоящий впереди. Но вот мало-помалу глаза начали различать что-то в этой, еще недавно казавшейся непроглядной, тьме. Я шел без лыжни, но лыжи легко скользили по тонкому насту. Теперь хорошо видны были над полем яркие звезды. Я узнавал дубль-в Кассиопеи, опрокинутый ковш Большой Медведицы и выше над ним — ковш Малой. Звезды как будто фосфоресцировали во тьме неба…
Но вдруг стал различим резкий, неприятный запах. Наста больше не было, и лыжи шли по чему-то мягкому, едва припорошенному снегом. Я принюхался и понял: говно! Что это был за продукт — человеческого происхождения или навоз, — я решил не задумываться. Наверное, на поле он был нанесен в качестве удобрения для весенних посадок. А может быть, здесь уже были высажены озимые — откуда я мог знать! Поле-то ведь было опытное, и на нем всегда произрастали какие-нибудь злаковые культуры. Я был близок к истерике: хотелось сейчас же, немедленно вырваться отсюда на чистый снег, на свежий нормальный воздух! Но немедленно теперь уже не могло получиться, было невозможно. Нужно было побороться за свое освобождение из нелепой ловушки, — я понял это, почувствовал нутром, и немного успокоился. Поворачивать назад, чтобы обойти злополучное место сбоку, уже не имело смысла. Да и разворачиваться на лыжах в вонючем месиве не очень-то хотелось. Оставалось лишь поскорее форсировать этот разлив нечистот. Но лыжи не скользили, и приходилось бежать, приподнимая их над гадким месивом, отрывая от зловонной поверхности. Я старался дышать ртом, а не носом, чтобы не различать запаха, но запах все равно проникал в носоглотку, и в любое мгновение могло стошнить. Но вот, наконец, запах стал слабеть, и под лыжами опять захрустел наст. Я начал тщательно вытирать лыжи о снег: стоя на месте, делал скользящие движения вперед-назад — сначала одной лыжиной, потом другой. Почистив лыжи таким образом, я снял их и осмотрел, проверяя, не осталось ли следов дерьма. Так же внимательно осмотрел палки, особенно металлические кружки с ременными перепонками, позволяющими палкам не проваливаться в снег при беге. Потом со всею прытью, на какую еще был способен, припустился к дому. Вскоре пересек лыжню, по которой шел днем к Дравичу. Она уходила вправо, ближе к середине поля. Большая и Малая Медведицы все так же мерцали в темноте. А впереди уже забрезжили редкие фонари Дачного проезда. Можно было перевести дух…
Назавтра я рассказал о случившемся приятелям по двору. Но они, так же как и родители накануне вечером после моего возвращения, выслушивали мой рассказ без всякого интереса. Они не могли себе представить всю степень смятения и отчаяния, пережитых мною в одиночестве, во тьме поля. Когда, как в дурном сне, хотелось немедленно освободиться, вырваться из западни, но мешала какая-то непреодолимая сила. А что же это было на самом деле? Зачем было дано мне это испытание? Не угадывается ли в нем определенная символика? Я тогда не задавался подобными вопросами. Я был дитя своей эпохи, пионер, и имел весьма оптимистическое мироощущение.
И все же это нелепое происшествие навсегда осталось в памяти.
Катание на льдинах
В детстве меня не били. Если выразиться более изысканно, родители не прибегали к телесным наказаниям. Кроме одного случая, запомнившегося на всю жизнь.
А дело было так. Двор наш, как я уже упомянул, находился на пересечении Ивановской улицы и Дачного проезда. С другой стороны Дачного был пустырь, а посреди него — небольшой прудик неизвестного для окрестной ребятни происхождения. Пруд этот никакого интереса обычно не представлял. Берега его летом зарастали бурьяном и репейниками. А зимой он замерзал, и его заносило снегом. Другое дело — весной! Ледовый покров пруда сначала откалывался от берегов, а затем начинал трескаться, разделяясь на отдельные льдины. Вот тут и начиналось самое интересное. Теперь нужно было, разбежавшись, хорошенько оттолкнуться ступней левой (толчковой) ноги от берега и запрыгнуть на облюбованную льдину. Подождать, пока запрыгнут все остальные. Другая команда занимала в это время соседнюю льдину. У кого-то были предусмотрительно припасены длинные палки, чтобы управлять льдинами, отталкиваясь от берега или от других льдин.