Об утраченном времени, стр. 3
— Ты что … мать, совсем …, что ты … рыскаешь из стороны в сторону!
Оглянувшись назад, я увидел за кормой зигзагообразный след от гребного винта.
Старпом выровнял судно осторожными поворотами штурвала, велел не крутить его резко, учитывать инерцию движения.
— Не раскачивай судно, — бросил он уже миролюбиво и вновь покинул рубку, видимо, допивать отходную.
Не помню уже, как я дотянул до утра…
Объяснять что-либо не принято было в тралфлоте. Наоборот, над новичками глумились, их разыгрывали, как разыгрывают коллег сухопутные весельчаки по случаю первого апреля. Славку Сухачева во время непродолжительной стоянки в Тюв-губе заставили осаживать причальную тумбу.
— А ну-ка осади тумбу! — повелительным тоном сказал ему какой-то остряк с его траулера.
— Как осадить? — доверчиво спросил Славка.
— «Как, как»! — передразнил остряк. — Возьми кувалду и осади.
— А где ее взять? — переспросил было практикант, но кувалду уже услужливо тащил ему приятель остряка.
Сухачев взял кувалду в руки, не замечая, что вокруг уже собирается толпа любопытных, не только с его траулера, но и с соседних, и пошел молотить по чугунной тумбе.
Он был добросовестный парень и продолжал бить кувалдой, даже когда вокруг уже гремел оглушительный хохот, — не сразу понял, что смеются над ним.
Объяснять что-либо было не принято. Где, например, нужно стоять, когда высыпают рыбу из трала. Трал — это здоровый сетчатый мешок, который траулер тянет за собой на глубине за толстые тросы (ваеры). Когда есть улов, его поднимают из воды траловой лебедкой, и он висит на стреле крана над головами матросов, огромный, полуторатонный, доверху набитый трепещущей рыбой. Потом его раскрывают снизу, и рыба всей массой рушится на палубу. Где встать? Все свободные места заняты. Причем самые безопасные заняты бывалыми рыбаками. Я мечусь по свободному пространству, не зная, куда приткнуться. Встаю под рулевой рубкой, вжимаясь спиной в металлическую стенку. И вдруг слышу над собой громовый голос капитана:
— Ты что, Вогман, о …! Ну и … с тобой!
Нет бы сказать новичку: встань там-то, а здесь опасно. Куда там!
Я отскакиваю в сторону, рыба со стуком сыплется на палубу.
И вот мы уже все стоим, чуть ли не по пояс, в этой бьющейся, осклизлой массе. Здесь треска, пикша, сайда, камбала, встречается краснокожий, с огромными глазницами (глаза лопнули при подъеме из глубины) морской окунь. Начинается обработка рыбы.
Подавальщики руками набрасывают ее на рыбодел (деревянный стол с дощатой столешницей), шкерщики острыми ножами разделывают рыбу (шкерят), то есть потрошат ее и отрезают головы. Обработанные тушки шкерщики сбрасывают в открытый люк трюма — там ее обкладывают льдом. Практиканты, конечно, работают подавальщиками. Нужно работать быстро, чтобы у тех, кто шкерит, не было простоя. А они, как назло, работают как заведенные, с неслыханной скоростью. Невольно задумаешься, как они не ранят себе руки? А мы не успеваем обеспечить их рыбой. И тогда они матерятся, и кто-то из них орет:
— Гнись, дубина, в бычий …!
Почему в «бычий» — непонятно, как и то, почему у быка он гнутый.
Но задумываться некогда, нужно скорее набросать рыбу на рыбодел.
Сколько раз за вахту я нагибался и распрямлял спину? Тысячу, десять тысяч раз? Кто же считал!
Работа в три смены. Вахта — четыре часа. Выходят два шкерщика и два подавальщика — это одна смена. Если рыбы много и ее не успеваем убрать, работаем еще четыре часа, помогая второй смене. Это называется подвахта: четыре шкерщика и четыре подавальщика. А если рыбы очень много, то объявляется аврал: работают все три смены, весь экипаж траулера, включая боцмана, радиста, свободных мотористов и даже старпома.
Радист — самая завидная должность на судне. Отдельная рубка, правда очень тесная, музыка, азбука Морзе. И зарплата не то что у матросов.
А мы ходили матросами третьего класса. Ниже некуда. Практиканты.
Но, оказалось, может быть и ниже. Подавальщик Петя в красном свитере — заключенный. За что осужден, мы не знаем. Удалось как-то устроиться в рейс вместо лагеря. Видимо, кто-то помог. Тут он вроде бы и на свободе, да дальше борта не уйдешь. Даже в порту. Когда рейс кончился, он оставался на судне до следующего выхода в море.
Кто-то из старожилов траулера привел ему от ворот порта какую-то шалаву, она поселилась у Пети в кубрике на все время стоянки в порту.
Вернулось сразу несколько траулеров, на которых были практиканты. Так что теперь нас, студентов, было человек семь. Мы ожидали расчета. Ночевали на судне. Утром уходили в город, возвращались к вечеру, принося в авоське несколько бутылок водки и какую-нибудь закусь для Пети и его подружки. Водку проносили через проходную в бутылках из-под минеральной воды «Полюстровская». Вода выливалась на тротуар прямо у магазина, и бутылки заполняли водкой. Самой сложное было приладить назад металлические крышки, слегка деформированные при вскрытии бутылок минералки. Вечером снова уходили в Мурманск.
Проживание на судне! Так будет записано в направлении на работу, которое выдадут мне через год при распределении после окончания института. Но я не соглашусь и самовольно уеду в Москву. Да и в самом деле, что это за проживание? Антураж убийственно унылый и серый. Серое всё: корпус судна, судовые агрегаты, стены переборок, подматрасники в кубриках, простыни на них, байковые одеяла, вечность не стиранные. А еще клопы! Когда только вышли в море, двое из экипажа (делать еще было нечего) позвали нас с Женькой в пустовавший кубрик, приподняли матрас на нижней лежанке, и открылось жуткое зрелище: бугрообразное скопище клопов до полуметра в диаметре! Клопы, конечно, были и в других кубриках, но не в таком количестве. Да когда свалишься на койку после очередной подвахты, засыпаешь мгновенно, никакие клопы не помешают! Спишь четыре часа, потом восемь (или двенадцать) часов работы на палубе, потом снова сон, здоровый, не то что сейчас. Так что смены дня и ночи во время рейса почти не замечаешь: ночью только работаешь при электрическом освещении, вот и вся разница!..
В Мурманске стояли белые ночи, как в Ленинграде. Мы шатались компанией по безлюдным улицам. В портовом городе много пьяных. Таких, что, упав, не могут подняться с тротуара и лежат до утра. Попадались и веселые девицы, но уж больно они были пьяные и грязные. Получив деньги, мы устроили прощальный вечер в ресторане «Север». Здорово подпив, пели хором рыбацкую народную: