Рекрутъ (СИ), стр. 48

Хотя к фельдмаршалу имелась масса других вопросов. Почему приказа резерву так и не поступило, где был сам Апраксин во время сражения, почему вся битва оказалась брошена на самотёк и так далее. Солдаты шептались, что фельдмаршала будут судить, и народная чуйка оказалась не так далеко от истины.

Когда я вернулся к роте, то обнаружил Иваныча, сидящего под берёзкой, целого и невредимого. В кругу нашей артели.

— Иваныч! — воскликнул я почти возмущённо, но в то же время с облегчением.

— А, Васятка! Сказали мне, как ты меня искать пошёл, — усмехнулся капрал. — Разминулись, видать.

— Ты где был-то? — выпалил я.

— Не поверишь, спину пересекло! — ответил старик. — Как драгуны налетели, я к строю-то побёг, тут и стрельнуло, аж искры из глаз! Думал, палашом достали меня! Наземь рухнул, чтобы точно не зарубили, да пополз к знамени, вон. Только сейчас отпустило, даже пискнуть не мог…

— Ну ты… Напугал меня, господин капрал, — выдохнул я.

Старик пожал плечами, мол, что поделать.

— А ты молодцом, Вася, что строй собрал, — похвалил он. — Голос, что труба иерихонская… Кабы не строй, неизвестно даже, как бы всё обернулось…

Я рухнул на траву рядом с ним, прикрыл глаза. По всему телу разливалась усталость, переходящая в апатию. Ещё сильнее эта апатия становилась от того, что я знал, чем кончится эта кампания. Ничем. Преследования не будет, Апраксин повернёт армию назад.

— Добить пруссака бы надо, пока драпает, — вздохнул я.

— Надо, да только не нашего это ума дело, Вася, — сказал капрал. — Казаки с калмыками пусть догоняют, а у нас тут ещё работы полно.

Работы и в самом деле хватало. Собрать трофеи, найти отставших и потерявшихся, выкопать могилы, организовать содержание и охрану пленных, обед сварить, в конце концов. У многих, конечно, после битвы аппетит отсутствовал напрочь, а я ощущал, как липнут к спине пустые кишки.

До самого вечера поле битвы напоминало разворошенный муравейник.

Трофейные команды без устали стаскивали прусские ружья в огромные кучи, тащили к обозу зарядные ящики, катили захваченные пушки, считали, записывали, грузили. Война войной, а казне прибыток.

Пленных сгоняли в колонны и уводили в тыл подальше под присмотром казаков, и вчерашние непобедимые пруссаки на поверку оказались усталыми мужиками и тощими парнями, точно такими же, как мы. На лицах у многих даже было написано облегчение, всё, мол, отвоевался.

А похоронные команды копали без устали, точно собирались подвести сапу к лесной опушке. Длинные рвы росли с обеих сторон, наших отдельно, пруссаков отдельно, и полковые священники целым отрядом ходили вдоль рвов, отпевая покойников на разные голоса.

Раненых пруссаков подбирали тоже, во вторую очередь после наших, но подбирали и уносили к лазарету, где их перевязывали фельдшеры, и без того заваленные работой. А по полю уже ходили профосы с командами, объявляя порядок сбора трофеев и тут же за ним приглядывая. С наших павших всё в их роты, под запись, письма и деньги писарям, для отправки родным. Снятое с неприятеля — в казну.

У ганнибаловой батареи, где я искал Иваныча, теперь на длинные стволы гаубиц одевали кожаные чехлы и уводили артиллерию в тыл, блюли секретность, и часовой даже шуганул одного из нестроевых, решившего срезать путь через их позицию.

Когда солнце покатилось к закату, мы всей артелью отпросились у Климова.

— Разрешите, господин фельдфебель, своего из лесу забрать. По-людски похоронить обещались, — сказал я.

Климов поглядел на нас, на всех разом, и кивнул.

— Идите. Чтоб дотемна вернулись, — сказал он.

В лесу уже снова щебетали птицы и стрекотали кузнечики, после утреннего грохота всё возвращалось в норму. Шли по своим же следам, мимо знакомого овражка, через поляну с папоротником. Даже не плутали, нужное место я нашёл сразу же, приметная сосна виднелась издалека, да и тесак всё ещё торчал из ствола, как вешка.

Никодим лежал со шляпой на лице, точно как мы его оставили, и на мгновение могло показаться, что он просто спит. На лес понемногу опускались сумерки, всё было тихо и мирно, только дятел усердно колотил по стволу где-то ближе к верхушкам.

Унесли Никодима на плаще, вчетвером, молча. Похоронить решили не в общем рву, а рядом, в отдельной могилке, и Климов, узнав об этом, только кивнул, мол, заслуженно. Копали сами, посменно, быстро, и вскоре на опушке леса появилась ещё одна яма, ровная и аккуратная. Полковой батюшка пришёл сам, увидел, что мы копаем отдельно, и пришёл. Взглянул на лицо покойника, вздохнул и прикрыл глаза.

— Царствие небесное, — перекрестился он. — Отпою.

И отпел, не скороговоркой, как отпевал весь день до этого у братской могилы, а чин по чину, как в церкви в воскресный день. Закончил, постоял немного с нами, и пошёл, не говоря больше ни слова.

— Вась… Почитай тоже… Из книжки его… — вдруг сипло произнёс Сенька.

Все вдруг посмотрели на меня, и я медленно достал из-за пазухи зачитанный псалтырь. Он открылся сам, на девяностом псалме, закладкой служила сухая травинка, сорванная ещё где-нибудь под Псковом. Я начал читать, медленно и размеренно, как читал раньше сам Никодим.

— Живый в помощи вышняго… Во крове Бога небесного водворится… — читал я, не видя строчек перед собой.

Артель стояла вокруг ямы, стянув шляпы, и тихонько слушала. На строчке «не приидет к тебе зло» у меня перехватило в горле, и я кое-как дочитал стих в полной тишине.

Опустили, засыпали. Каждый бросил по горсточке, а потом лопатами соорудили аккуратный холмик, напоминающий бруствер. Трифон вытесал из жердей крест, воткнул в землю, на перекладину повесили Никодимову шляпу. Я вырезал ножом на этой перекладине имя «НИКОДИМЪ», и больше ничего. Фамилии его я так и не узнал за всё время, но в артели фамилий почти и не носят, только имена.

Постояли немного в тишине и пошли обратно в роту, уже в сумерках. Я шёл с его псалтырем за пазухой и думал, что обещанное письмо надо написать сегодня же. И написал, чуть позже, у костра, три или четыре раза сминая лист и бросая в огонь, чтобы начать заново. Слова подбирались с большим трудом, но я обещал, дал слово, и держал его, пусть это было тяжелее, чем я думал. Псалтырь решил отослать вместе с письмом, при первой же возможности. А пока полежит у меня, за пазухой.

Уже в темноте к нашим кострам вышел из леса поручик Ефимов.

Живой, целый, при шпаге, в шляпе-треуголке, лишь немного ободранный ветками да раскрасневшийся сильнее обычного. Якобы «отстал в чащобе, заплутал, искал дорогу, вышел к обозам Сибирского полка, там и состоял до конца дела». Рассказывал он это, глядя куда-то поверх голов, явно заученным текстом, чуть заплетающимся языком. Сапоги у него даже не запылились, в то время как мы все, от командира роты и до последнего нестроевого, были в крови, копоти и грязи с ног до головы.

— Рады видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — ровным тоном произнёс фельдфебель Климов.

И всё. На поручика никто даже не смотрел, смотрели куда угодно, в землю, в пламя костра, в сторону леса. Избегали, как прокажённого. Он пошёл к капитанской палатке доложиться, и оттуда было слышно сначала негромкое бормотание Ефимова, потом долгую паузу.

— Ступайте, поручик, — сказал ему Далевский ледяным тоном.

А когда Ефимов вышел, мимо капитанской палатки как раз проезжал премьер-майор Рамзай, почти целый день не вылезавший из седла. Поравнялся с Ефимовым, оглядел его с головы до ног долгим внимательным взглядом, и усмехнулся в ответ на воинское приветствие поручика. Молча. Ефимов поменялся в лице так, словно его облили помоями, а Рамзай поехал дальше. За моей спиной кто-то выдохнул шёпотом: «обозник, с-сука…», и Климов, не оборачиваясь, негромко цыкнул.

Следующим же утром поручик сказался нездоровым и убыл в лазарет, и его исчезновения никто не заметил.

Ужинали трофейным, прусскими белыми сухарями и пшённой кашей, устроили настоящий пир после полуголодного существования на марше. Даже червей из сухаря не нужно было выколачивать. Первый раз за целый месяц мы наелись досыта, и это показывало, что мы действительно одержали победу гораздо чётче, чем любые салюты и парады.