Рекрутъ (СИ), стр. 38

А утром, на рассвете, вышли за городские ворота, даже не оборачиваясь. На рейде оставались корабли, над цитаделью развевался русский штандарт, над уцелевшими трубами курился дымок. А на кладбище у пригорка осталось лежать два десятка русских воинов, отдавших жизни при взятии этого города, и Артемий среди них.

Колонна вытягивалась, барабаны отбивали походный ритм, десятки тысяч башмаков выбивали летнюю пыль из просохшей дороги. Солдаты гадали, далеко ли пруссак и скоро ли их фельдмаршал Левальд, командующий войсками в Восточной Пруссии, осмелится выйти нам навстречу.

Я не гадал, я знал наверняка, куда вела нас эта дорога. Она вела нас к Гросс-Егерсдорфу.

Глава 20

От Мемеля осадный корпус уходил на юг, и лето входило в самый пик, как раз пока мы маршировали по пыльным дорогам, потея в трёх слоях одежды. Жара стояла такая, что на кафтанах выпаривалась соль, пыль поднималась до самого неба, а вечерами и ночами нас жрали комары, да такие злобные, каких я не видывал ни в карельских болотах, ни в псковских лесах. Шли налегке, с полупустыми ранцами за плечами, но всё равно выматывались так, что падали в конце дня от усталости.

Дни сливались воедино. Подъём затемно, чтобы пройти побольше, пока солнце не вошло в полную силу, час хода, десять минут привала, и так до полудня, там обед и большой привал, а потом снова шагать до самого вечера. Ноги мои больше не сбивались, загрубели точно копыта, и в этом плане жить стало гораздо проще, но я всё равно их берёг изо всех сил. Другие следовали моему примеру.

Вдоль дорог тянулись хутора, брошенные, порой сожжённые, с заколоченными ставнями, местные предпочитали уходить загодя, до прибытия армии.

Где-то через неделю мы влились в армию фельдмаршала Апраксина.

Никогда я ещё не видел такого столпотворения. Лагерь тянулся на несколько километров, точно белое море палаток до самого горизонта, и над этим морем стоял гул тысяч голосов вперемешку с конским ржанием, стуком топоров и прочей какофонией звуков. Пятьдесят тысяч человек, даже больше, и это не считая прилипших маркитанток, скупщиков и прочих авантюристов, рассчитывающих поживиться рядом с армией, точно падальщики.

На третий день главнокомандующий выехал посмотреть на свежие полки. Фельдмаршал Апраксин проехал вдоль строя, грузный, тучный, как гора, в мундире, блестящем так, что глазам становилось больно. За ним тянулась пёстрая свита в полсотни верховых, и солдаты потом весь вечер перемывали им кости. Болтали, что у самого фельдмаршала с собой целый обоз одних только кафтанов, да и его приближённые барахлом нагружены были под завязку. Чтобы, значит, во время похода ни в чём себе не отказывать.

— Богато воюем… — кисло ворчал Иваныч.

После этого смотра произошла главная перемена, нас переподчинили. Осадного корпуса больше не существовало, вместо него Троицкий пехотный полк приписали к резервной бригаде первой дивизии, под начало генерал-майора графа Румянцева.

Сам он бригаде провёл смотр на следующий же день, свои полки он объезжал безо всякой свиты, с одним только адъютантом. Молодой, плечистый, высокий, лет тридцати на вид. У нашего знамени он придержал коня, поглядел на Бессонова, на Мейендорфа, на строй солдат.

— Мемель брали, выходит? Ну, пороху, значит, нюхнули уже. Орлы! — похвалил он и поехал дальше.

По рядам пополз одобрительный шумок, солдатам новый командир понравился. А вот высокое начальство придерживалось иного мнения, по слухам, самому фельдмаршалу граф Румянцев не по нраву, оттого генерал-майор и поставлен в резерв. И другие слухи тоже ходили.

Дескать, Пётр Александрович никакой вовсе не Александрович, а Петрович. Отец его был царским денщиком, назвали его в честь императора, так что вокруг него ходили устойчивые слухи, что настоящим его отцом был Пётр Великий. Как по мне — такая же брехня, как и в моём случае.

И это оживило слухи о моём происхождении, про которые за время марша и осады все как-то позабыли. У нас, мол, в полку собственный царский сын есть, и на меня снова косились, показывали пальцем украдкой и шептались за спиной.

Ещё и армия топталась на месте, а значит, свободного времени у солдат оставалось полным-полно. А когда у солдата много свободного времени — в голову ему лезет всяческая дурь. В том числе, сплетни.

Насчёт Румянцева, однако, большинство солдат сходилось во мнении, что генерал он толковый, пусть он даже недавно ходил в полковниках.

— Хороший, — одобрительно хмыкал Иваныч. — Прям как наш Васька, молодой, да ранний… Далеко пойдёт…

— За Дунай, — шутил я, но шутки никто не понимал.

Фельдмаршал Апраксин, между тем, таких лестных эпитетов не получал. Наоборот, тихонько бранили, особенно, когда сухари начали выдавать плесневелые или червивые, а кашу приходилось всё жиже и жиже, что вскоре вместо каши варили похлёбку.

Армия потихоньку начинала голодать. Апраксин, видимо, не рассчитывал на победы, или даже не планировал побеждать. Политика, чтоб её. А нам теперь приходилось долго стучать сухарями, чтобы вытрясти оттуда жучков.

— Да ладно, братцы, приварок же, — скалил зубы Сенька, старательно выбивая сухарь. — Тоже мясо, хоть и невкусное.

Смешно было только в первые пару дней. С пустым брюхом особо не повоюешь, а все склады и магазины остались далеко позади, за Неманом, подводы вязли на здешних дорогах, всё наше снабжение висело на длинной тонкой нитке. Логистикой никто не озаботился во время планирования кампании, теперь мы пожинали плоды чьей-то некомпетентности.

Кормились, чем могли. Фуражиры выгребали брошенные хутора, вынужденные уходить всё дальше и дальше, и часто возвращаться с пустыми руками. Приходилось косить чужой овёс, варить щавель и лебеду, Никифор приносил в артельный котёл то репу, то горсть гороха. Никто не спрашивал, откуда. Маркитантки и перекупщики зато наживались по полной программе, взвинтив цены до небес, и у их палаток теперь всё чаще ругались, а не покупали.

Пришлось затянуть пояса потуже. Обозные лошади начали падать одна за другой, и над лагерем по вечерам тянуло палёной шерстью и жареной кониной. Винную порцию тоже урезали, и это возмутило солдат сильнее, чем любой голод.

— Эх, братцы, не бывает на пустое-то брюхо виктории… — ворчал Иваныч. — Голодный солдат и не солдат вовсе, а так, чепуха…

Я помалкивал. Мне-то было известно, чем кончится кампания пятьдесят седьмого года, славной победой и позорным отступлением. И вот она, похоже, главная причина того самого отступления.

А потом пруссаки напомнили о себе.

В тот день нашу роту отправили в прикрытие к фуражирам, те косили овёс на брошенных полях, вязали в снопы и грузили на подводы, а мы обеспечивали безопасность. Дело нехитрое, стой себе, да поглядывай по сторонам внимательно. Или просто изображай чучело на поле, подрёмывая стоя, главное, вовремя сдёрнуть фузею с плеча и встать в строй. Скучная, на самом деле, работа, стоять на солнцепёке и гонять от себя слепней, точно колхозная бурёнка.

Я скучал по-своему, поглядывая по сторонам и наблюдая за птичками. Нравилось мне это дело, с самого детства, и я завидовал их свободе, полёту и беззаботности, пусть даже в школе меня дразнили за птичью фамилию.

И потому я, наверное, первым заметил, как с дальнего луга, что лежал за густым ивняком, разом поднялись чибисы, целая стая, и пошли кричать, летая кругами, а затем вдоль опушки леса взметнулись сороки. И непохоже, чтобы они трещали на лису.

— Господин капрал… — позвал я тихонько. — Там вдоль опушки кто-то рыскает, конные, и много, кажись.

Иваныч глянул на луг, на лес, на меня. Переспрашивать не стал, привык уже, что попусту я рта не открываю.

— Вашбродь! Господин капитан! — гаркнул он задремавшему под кустом Далевскому. — Гусев говорит, конные за ивняком!

Далевский тоже разбираться не стал, вскочил сердито.

— Рота, в ружьё! Стройся! Фуражиры, за линию! — приказал он.

Успели как раз вовремя, встали в две шеренги, точно на плацу, выровнялись, взвели курки, и когда из-за ивняка вылетела прусская конница, то наткнулась она не на разбредшихся фуражиров, а на организованный строй.