Рекрутъ (СИ), стр. 3

Почти неделю я провёл, лёжа на животе, и поднимаясь только лишь для того, чтобы сходить до ветру. Затем понемногу стал включаться в жизнь.

Вся наша артель жила в одной избе, девять человек вместе со мной и Иванычем. Раньше я вообще не вникал в жизнь артели, пусть даже ел с ними из одного котла, а вот теперь всё переменилось. Хочешь не хочешь, а придётся с ними сосуществовать и взаимодействовать. И пусть первое впечатление я произвёл не самое лучшее, всё поправимо.

К ужину я вышел из избы, медленно, по стеночке. Спина ещё болела, и я даже рубахи надеть не мог, но лучше не затягивать с налаживанием отношений. Как только я восстановлюсь, начнётся беспрерывный круговорот муштры, и мне просто станет не до того.

Артель как раз расположилась на ужин вокруг костра. Оглушительно стрекотали кузнечики, дневная жара сменилась прохладой. Солнце понемногу садилось.

— Вы гляньте, какой гусь выпорхнул, — ухмыльнулся один из сослуживцев, Сенька, молодой румяный парень. — Медленно и величаво, аки не гусь, а лебедь белая!

Трое парней засмеялись, остальные молча продолжили ужинать. Иваныча не было, он умчался по каким-то капральским делам.

— Посмотрел бы я на тебя, Сенька, как бы ты выпорхнул, — проворчал Григорий, мрачный мужик с ледяным взглядом и мозолистыми руками.

— А я на шпицрутены не напрашивался, — парировал Сенька. — И не собираюсь.

— Не зарекался бы ты, — сказал Андрейка Косой, на мгновение отрываясь от гречневой каши. Прозвище своё он заслужил не на пустом месте, левый глаз у него сильно косил в сторону.

Я не знал, с какой стороны подступиться к костру, но мою заминку восприняли по-своему.

— Ты садись, Гусев, чего стоять-то, — сказал Кирилл, ещё один новобранец, паренёк с большими телячьими глазами, пододвигаясь чуть в сторону.

— А он небось брезгует, — проворчал Никифор, взъерошенный юркий мужичок.

— Не из брезгливых, — ответил я, осторожно усаживаясь между Кириллом и Трифоном, большим и добродушным парнем, способным завязать подкову в узелок.

Спину немедленно прострелило болью, но я лишь едва поморщился. В глазах Андрейки и Григория читалось молчаливое одобрение, у Сеньки с Никифором блестели смешливые искорки. Кирилл искренне мне сочувствовал, Трифону было абсолютно плевать. Последний из артели, маленький Егорка, новобранец, пришедший со мной в одной партии рекрутов, меня почему-то боялся, не смея даже заговорить в моём присутствии.

Я выскреб из котла немного гречневой каши, начал медленно есть. Люди в артели подобрались самых разных возрастов, но происхождение почти у всех было крестьянское. Один только Кирилл был, кажется, из мещан, да по Григорию чувствовалось, что пахать ему не приходилось, а вот все остальные были от сохи. Даже в моём времени культурная пропасть между мной и каким-нибудь деревенским лоботрясом могла быть огромной. Здесь она становилась почти неодолимой. Я перебирал в мыслях темы, на которые мог бы поговорить, нащупать точки соприкосновения с ними, желательно, со всеми разом, и не находил ни одной.

Выручил меня Кирилл.

— Слушай, Гусев… А больно было? — спросил он.

— Нет, щекотно, — машинально огрызнулся я, но быстро спохватился. — Больно, конечно. На одной злости только и дошёл. На Рамзая смотрел и шёл.

— Майор у нас, конечно, тот ещё мерзавец, — вздохнул Никифор. — Ему только повод дай…

— Да он и без повода может, — вставил Григорий.

На какое-то время все принялись перемывать кости премьер-майору Рамзаю. Старших по званию тут не было, все были на равных, так что спокойно делились историями и сплетнями про нашего командира батальона.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я — такой же новобранец, зелёный рекрут.

— Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, — сказал я. — Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

— Да что уж там, мы с пониманием, — махнул рукой Сенька.

— Все поначалу смурные ходят, — пожал плечами Григорий. — Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

— А я чё? — пробасил Трифон.

— Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, — сказал Сенька. — Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

— Да не барчук я, — вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

— Ну, незаконорожденный, какая разница? — сказал Сенька. — Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — пробормотал я.

— Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, — произнёс Григорий.

— Да ну тебя, Гусев, — фыркнул Сенька. — Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

— Да отцепись ты от него, Сенька, — сказал Никифор. — Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

— Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, — сказал я. — Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

— Добре… — крякнул Григорий. — А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

— Вам за так помогу, — сказал я. — А если кто чужой, то за деньгу. Только я расценок не знаю, что почём.

— Ну вот ты сам сказал, что за деньгу, за полкопейки, значит. Прошка полторы копейки берёт, — подал голос Андрейка Косой.

— Годится. Вы и в роте скажите насчёт меня, что помочь готов. Полкопейки мне за работу, полкопейки тому, кто желающего приведёт, — сказал я.

Демпинговать, пожалуй, не совсем честно и правильно, но и Прошка, видимо, долго пользовался своим монопольным преимуществом. Ничего, потерпит.

Никифор аж в ладоши хлопнул.

— Я тебе хоть сейчас приведу, — потирая руки, сказал он.

Я рассмеялся.

— Дай ты мне хоть кашу доесть. Да и какой из меня сейчас писарь, я руками-то едва шевелю, — сказал я.

— И то верно… — сказал он. — Ну, как готов будешь, дай знать.

Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.

Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.

— Ты, кстати, играешь? — спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. — Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.