Рекрутъ (СИ), стр. 26

— Так точно, ваше благородие, — отвечал я. — Я от подпоручика Клеркера шёл, поздно, в переулке обступили, трое. Серебро требовали, шляпу, ремень, напали, я отбивался. Двоих зарубил, это было. Третьего отпустил, не стал безоружного добивать, не по чести это.

— Зря, выходит, отпустил, — поморщился Далевский. — Он теперь тебя и оговаривает. Однако, то, что ты безоружного отпустил, делает тебе честь, солдат. Я тебе верю. Да и весь полк верит, чего там. Грабители тут… Дело обычное. Москалей тут не жалуют.

То, что я отпустил беззащитного, пожалуй, расположило его ко мне сильнее всего. Да и то, что я выстоял против троих, тоже. Храбрость он уважал. Далевский пообещал стоять за меня горой перед начальством.

Подпоручик Клеркер тоже меня поддержал, он вообще чувствовал себя чуть ли не виноватым в том, что произошло. Он подтвердил под присягой, что я был у него в тот вечер, помогал с бумагами, ушёл поздно, трезвым, и что нападать на кого-то у меня не было ни единой причины.

Даже Морозкин, секунд-майор, прослышав о деле, отнёсся ко мне с сочувствием, через своих людей дал понять, что он на стороне солдата, а не на стороне городских властей, требующих выдать им мою голову.

Короче говоря, полковые офицеры, да и унтеры с нижними чинами, встали за меня все, как один, своего солдата отдавать на расправу магистрату никто не желал. Уж тем более, когда и честь, и здравый смысл были на моей стороне. Казалось бы, надо радоваться, и мне было приятно осознавать себя частью коллектива, для которого я наконец-то стал своим. И свои за меня заступились, не выдали.

Но была кое-какая загвоздка.

Дело о двойном убийстве это не шутка, особенно, когда втянуты оказались городские власти. Дело становилось почти политическим, шумел весь город, и магистрат просто так сдаваться тоже не собирался, используя все возможные рычаги давления. И вышло так, что старшим офицером в полку на этот момент остался премьер-майор Рамзай.

Бессонов укатил обратно в Петербург, едва замёрзла осенняя грязь, Мейендорф уехал в Ригу по срочному делу, и исполняющим обязанности командира полка остался Матвей Лукич Рамзай.

Вот так моя судьба оказалась в руках человека, с которым мы друг друга ненавидели с первого дня. Который приказал выпороть меня за мелкое нарушение формы одежды, который лишил меня награды после боя с разбойниками. Который, я был в этом почти уверен, стоял за казнокрадством, которое я раскопал в ротной документации.

То есть, решение, выдать меня магистрату, судить военным судом или просто помиловать, должен вынести человек, у которого есть повод желать мне не просто наказания или выговора, а смерти, потому что я сам невольно стал свидетелем его махинаций. Чище способа избавиться от свидетеля и не придумаешь, комар носа не подточит.

Знал ли Рамзай, что я раскопал в бумагах? Сказать наверняка я не мог, но он наверняка знал, что я помогал Клеркеру в тот вечер. Хотя даже и без этого одной только старой неприязни хватало. Просто подарок судьбы — законный шанс сжить со свету выскочку-барчука.

Я лежал на лавке с распоротым боком, понимая, что рана — это только полбеды. Настоящая опасность ждёт меня не в переулке с грабителями, а в штабе.

Разбирательство подходило к концу, всех свидетелей опросили, показания собрали, городские власти продолжали давить, требуя моей выдачи и ареста. И последнее слово оставалось за премьер-майором Рамзаем.

— Завтра тебя в штаб вызывают, Гусев, — сообщил мне фельдфебель Климов, якобы заглянув проведать. — Господин премьер-майор с тобой побеседовать хочет. Лично.

Я молча кивнул, чувствуя, как холодеют пальцы. Завтра. Завтра человек, с которым мы друг друга ненавидим лютой ненавистью, будет решать, жить мне или умереть. Выдать на расправу чужакам или оставить под своей властью.

Глава 14

Перед походом в штаб меня всем капральством привели в порядок. Артемий даже одолжил мне камзол с кафтаном взамен моих, штопанных. Штиблеты начищены, пряжки сверкают, тесьма и бант белоснежные, хоть сейчас на парад к императрице.

Вот только аудиенция меня ждала совсем не в Зимнем дворце. И не с дщерью Петровой.

Штаб Троицкого полка временно расположился в здании местной гимназии, и до него я дошёл в компании фельдфебеля Климова и сержанта Белова. Перед дверью в кабинет Рамзая мы остановились, и оба осмотрели меня с головы до ног, точно на утреннем осмотре.

— Так, Гусев, сочинять ничего не вздумай, говори, как на самом деле и было, — инструктировал Климов. — Отвечай коротко, когда спросит, без спросу не лезь, перечить не вздумай. Понял?

— Так точно, понял, — кивнул я.

— Ну, с Богом, — напутствовал Климов и сержант постучал в дверь вместо меня.

Изнутри донёсся скрипучий голос премьер-майора, а я почувствовал, как внутри всё смерзается в ледяной комок. Робел, как школьник с невыученным уроком.

— Заходите! — крикнул Рамзай, и сержант Белов распахнул передо мной дверь.

Я зашёл строевым шагом, на негнущихся ногах.

— Ваше высокоблагородие! Рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я, находя спасение в уставных формулировках.

Премьер-майор даже не шелохнулся, погрузившись в бумаги. Я стоял, вытянувшись смирно, и ждал, пока он обратит на меня внимание. Кабинет у него был аскетичный, строгий. Ничего лишнего, белёные стены, стол, пара стульев, массивный шкаф, бронзовые канделябры.

Он наконец отложил перо, сел прямо на стуле, посмотрел на меня внимательным долгим взглядом. Я посмотрел в ответ, точно так же, пытаясь понять, замешан он всё-таки в казнокрадстве или это только мои домыслы.

— Так-так-так… Откуда же ты такой у нас взялся… — медленно проговорил он.

Вопрос был скорее риторический, нежели обращённый ко мне, так что я не стал отвечать. Просто изучал собеседника, нечасто снисходившего до разговора с кем-то из нижних чинов. Холёное породистое лицо, тщательно завитые букли на белоснежном парике, застывшее надменное выражение, словно вырезанное скульптором, идеально чистый мундир. Внешне он мог казаться образцовым офицером, честным служакой, фанатом дисциплины, но вот нутро у него точно было с гнильцой.

— Весь город только о вас и судачит, — хмыкнул он, продолжая меня разглядывать, словно музейный экспонат. — Признаться, на моей памяти такое впервые.

На моей тоже. Но я промолчал снова, помня напутствие фельдфебеля.

— Ты убил тех двоих? Отвечай, — резко произнёс он.

— Так точно, ваше высокоблагородие, убил, — ответил я. — Я защищ…

— Почему третьего пощадил? — перебил он меня. — Он тебе что-то дал? Пообещал? Потребовал?

Я опешил. И в самом деле, прояви я чуть меньше гуманизма, никаких проблем бы не возникло. Трупы нашли бы утром, и на меня никто даже и не подумал бы. Никаких свидетелей случившегося, кроме того грабителя, не было, так что здесь моё слово против его.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, он безоружный был, — сказал я. — Дубинки-то он лишился, вместе с пальцами…

— Вместе с пальцами… — передразнил премьер-майор сварливо. — Вот надо же было… Заварил ты кашу, солдат.

Он встал, стряхнул с мундира несуществующие пылинки, прошёлся по кабинету, посмотрел в окно, за которым белело морозное зимнее утро. По его позе читалось, что он напряжённо размышляет, что же со мной делать.

— У Клеркера в тот вечер что делал? — вдруг переменил он тему, и я снова замер, как кролик перед удавом.

Одна ошибка — и всё. Конец.

Думаю, Климов не зря предупреждал меня ничего не сочинять. Рамзай казался достаточно проницательным и умным человеком, чтобы почуять ложь, даже больше, он наверняка всех заранее подозревает во лжи. Так что придётся обходиться полуправдой.

— Помогал с канцелярией, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Ротные списки переписывал.

Правда? Чистейшая.

Рамзай снова посмотрел мне в лицо, прищурился. Я стоял с самым честнейшим видом, с покер-фейсом, абсолютно ничего не выражающим.