Рекрутъ (СИ), стр. 24

Больше всего воровали на обмундировании. По ведомостям списывалось пришедшее в негодность, выдавалось новое, на весь полк по списку. А после дизентерии, после марша, после дезертирства в полку людей стало значительно меньше, и куда шло новое обмундирование для нас и для этих «мёртвых душ» — непонятно. А солдаты тем временем продолжали ходить в латаном-перелатаном тряпье.

Да и денежное довольствие эти «мёртвые души» продолжали получать, вернее, кто-то получал его за них. Копейки, конечно, но с миру по нитке — и уже наберётся приличная сумма, за которую можно пойти на такой риск.

Воровали с размахом, с пониманием, и это не солдатское воровство, когда голодный рекрут стащит курицу или штоф водки, а воровство покрупнее, на уровне тех, кто эти ведомости подписывал. За такое не вешают, за такое просто берут долю.

Я изучил подписи. Вёл эти ведомости каптенармус, сводил ротный писарь, визировал и утверждал командир. Уже после этого ведомости уходили к батальонному начальству, то есть, к премьер-майору Рамзаю.

Доказательств у меня никаких не было, это были скорее ощущения и попытка выдать желаемое за действительное. Но цепочка вела наверх, к нему, и он либо знал об этом воровстве, либо был в доле, либо был слепым, а в слепоту дотошного и въедливого майора, помешанного на уставщине, верилось плохо. Уж кто, а он в бумагах наверняка разбирался.

И вот тут я почувствовал, что сунул нос куда не следует.

Знание такого рода — крайне опасная штука. Смертельная, будто я сейчас не переписывал таблицы и ведомости, а вскрыл конверт со спорами сибирской язвы. Те, кто наживается на казённом добре, свидетелей не любят, они свидетелей устраняют. Тихо, без лишнего шума, чтобы можно было списать на несчастный случай, болезнь или шальную пулю в первом же бою. Солдат на войне может погибнуть в любой момент. Да и не на войне тоже.

Я покосился на подпоручика Клеркера. Тот сидел, вздыхая над очередной таблицей и почёсывая в затылке. Сам он явно никакого подвоха в бумагах не углядел, он в них путался, как в дремучем лесу, и о моих подозрениях явно тоже не знал. Скорее всего, использовали его втёмную, как ширму, как дурачка, на которого можно будет всё свалить, если схема раскроется. Жаль, если так.

Что с этим делать — я не знал.

С одной стороны, можно было просто забыть обо всём этом, ничего не видел, ничего не знаю. Не совать нос не в своё дело. И это было разумно, целее буду.

Но с другой, это было неправильно. Несправедливо. Казну обкрадывают, солдат обирают, тех самых, которые скоро пойдут умирать под пули, пока какая-то мразь набивает карманы на их пайке. Меня самого обкрадывают, моих сослуживцев, мою артель. И от этого становилось тошно.

Я отложил перо, вздохнул и потёр виски, голова шла кругом, и от открывшейся информации, и от непривычной уже бумажной работы. Я не знал, что делать дальше.

— Что, Василий, умаялся? — участливо спросил подпоручик. — Муторное это дело, ведомости эти. Передохни пока.

— Да, ваше благородие, — выдавил я. — Голова что-то разболелась. От цифири.

— От цифири и у меня, бывает, болит, — закивал Клеркер. — Ох, а время-то уже! Пожалуй, хватит на сегодня цифири. Спасибо тебе, Гусев, выручил. Давай-ка собирайся, завтра приходи, ещё посидим. Не на один вечер тут делов.

— Есть, господин подпоручик, — вяло произнёс я.

Завтра, значит. Снова корпеть над этими реестрами и ведомостями, ещё глубже погружаясь в раскопанную тайну. А чем больше знаешь — тем опаснее для тех, кто стоит за всеми этими схемами. И тем короче может оказаться моя жизнь.

Я вышел от Клеркера в стылую зимнюю ночь. Пролетал пушистый снег, фонари не горели — зажигали их тут только в самые тёмные, безлунные ночи. Я торопливо зашагал к дому сапожника, в котором обитала наша артель, чувствуя, как ночной холод забирается под кафтан и пощипывает за уши.

На душе было скверно, тревожно, осознание того, что я вляпался в какое-то дерьмо, свербило, не переставая. Улицы были пусты, весь честный люд давным-давно спал, и тем неожиданнее было услышать хруст снега за спиной, чьи-то шаги.

— Эй, служивый! — окликнул меня хриплый голос. — А ну, стой!

Я остановился и обернулся, увидев только тёмный силуэт, загораживающий мне дорогу назад. Боковым зрением заметил, как из переулка за моей спиной выходят ещё двое, и рука сама потянулась к рукоятке тесака.

Глава 13

Двое спереди, один за спиной. Слева дом, справа глухая стена, узкая тесная улочка никаких шансов на бегство не оставляла. Треклятая европейская архитектура.

— Чего хотим? — спросил я, пытаясь потянуть время.

Так-то оно понятно, чего. Вывернуть мои карманы, раздеть и разуть, и им проще будет делать это над моим остывающим трупом. Но и сдаваться на милость городской шпаны я не собирался. Поглумятся, а потом всё равно прирежут.

Во рту пересохло, в животе словно перевернулся ледяной булыжник, но я держался с достоинством, положив руку на тесак. Пусть лучше видят, что я лёгкой добычей становиться не собираюсь.

— Серебро гони, служивый, — тихо сказал один из ночных братьев. — Не то худо будет.

Худо мне уже было. Порка выбила у меня всяческий страх перед подобными угрозами.

— Нету серебра, — спокойно ответил я.

— Тогда медь гони. Шляпу снимай и ремень, — приказал тот, что окликнул меня. — Говнодавы свои, так и быть, себе оставь.

— А жареных гвоздей не хочешь? — спросил я.

Все сомнения отпали, дальше медлить было нельзя. Я выхватил тесак из ножен, длинным выпадом попытался достать одного из бандитов, не вышло, взмахнул назад, стремительно разворачиваясь, как уж на сковороде. Лишь бы у них не было пистоля.

Разбойничий кистень вжикнул в опасной близости от лица, я отшатнулся, едва не потеряв равновесие, взмахнул тесаком, бросаясь в атаку. Двое из переулка, по всей видимости, работать в паре не умели, больше мешались друг другу, и мой тесак врезался в тёплую податливую плоть. Бандит завопил, а я развернулся и сходу резанул другого бандита по руке. Длинная дубинка упала куда-то в снег вместе с несколькими пальцами. Тесак у меня был наточен до бритвенной остроты.

Бок обожгло резкой болью, третий разбойник меня всё же достал. Он орудовал длинным ножом, чуть короче моего тесака, и я взмахнул крест-накрест, заставляя его отступать назад. Базовые связки с тесаком мы отрабатывали во время долгих экзерциций, пришло время применить их в бою.

Хватило одной обманки, и разбойник повалился наземь с распоротым горлом. Свежевыпавший снег темнел и дымился от крови, я зажал пальцами рану в боку. Вроде неглубокая, но всё равно чертовски больно.

Я ошалелым взглядом посмотрел на мертвецов, на раненого, который сидел на корточках, вжимаясь в стену и баюкая повреждённую руку. Я, пошатываясь, подошёл к нему поближе, приставил клинок к лицу.

— Вас кто послал? — прохрипел я, тяжело дыша.

Кровь выступала под пальцами всё сильнее, голова начала кружиться, по телу разливалась позорная слабость. Но тесак я держал твёрдо.

— Кто… Вас… Послал… — медленно процедил я, прижимая окровавленный клинок к бороде разбойника.

— Никто не посылал, Христом-богом клянусь! Думали, добыча лёгкая, выпивший идёшь! — забормотал разбойник. — Не убивай, прошу тебя, Христа ради, пощади!

Я тяжело дышал, глядя на эту мразь, и боролся с желанием прикончить мерзавца. С одной стороны, оставлять его в живых за спиной было нельзя. Это сейчас он молит о пощаде, но стоит мне отвернуться, как он вонзит нож мне в спину. С другой стороны, это живой человек, живая душа, и я чувствовал — убийство беззащитного что-то изменит во мне навсегда. Уже изменилось, после первого убийства, но там я защищался, а здесь…

— Пошёл отсюда, — выдавил я. — Бегом!

Он не услышал или не понял, пришлось дать ему немного ускорения, ударив клинком плашмя. Только после этого разбойник подскочил и со всех ног помчался прочь, поскальзываясь на свежем снегу.

Я же схватил горсть снега и прижал к ране, а потом заковылял домой, чувствуя, как адреналин потихоньку исчезает, и на его место приходит боль.