День Советского Сурка (СИ), стр. 61
— Мне кажется, что хороших людей всегда больше, — вру я старику беззастенчиво.
— Возможно, не будем спорить. А чем вы занимаетесь, молодой человек?
Отвечает мой спутник. Я чуть улыбаюсь.
— Я просто студент, — говорю, чуть пожимая плечами.
— Какая специальность?
— Строительство мостов и тоннелей.
Старик кивает, будто слышит в этом какой-то свой, понятный только ему смысл.
— Студент, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Значит, будущее строишь.
Старик переходит на «ты».
— Любишь учиться?
— Да.
Опять вру. Никогда не любил учиться.
— Это очень хорошо. Главное, не растеряй это желание учиться. Оно дороже любых дипломов.
Старик улыбается.
Мне немного стыдно от вранья, и кажется, что он это чувствует и понимает, но прощает мне ложь.
И из этого прощения у меня в душе рождается что-то тёплое. Нет, это не симпатия, а что-то напоминающее доверие. Зарождающуюся дружбу.
Мы идём дальше — медленно, шаг за шагом. Я его не тороплю и не хочу, чтобы мы доходили.
Впервые за все эти повторяющиеся дни я ловлю себя на незнакомом ощущении: мне приятно заботиться о ком-то, кроме себя.
Наконец доходим до подъезда с деревянными дверьми. Заходим в него, я помогаю подняться по лестнице на полпролёта, поддерживая под руку.
Старик останавливается на первом этаже у двери с облупившейся цифрой «14», достаёт из кармана связку ключей, вставляет — они звякают.
И вдруг оборачивается ко мне:
— Знаете, раз уж такое дело, то я приглашаю вас на чай. Не отказывайте старику в этой маленькой благодарности.
Я замираю, не зная, как реагировать на это странное приглашение. В моём времени соседи, родня и сами пенсионеры напряглись бы: а вдруг я планирую заполучить московскую квартиру старика.
— Простите, мне неловко.
— А, пустяки, — уже мягче повторяет старик, открывая дверь. — Проходите, у меня и печенье есть, «Юбилейное».
Времени у меня ещё много, решаю согласиться.
Прохожу, разуваюсь.
В тесной, но аккуратной однушке царит порядок.
На книжных полках множество книг. Замечаю, что большинство посвящены физике. Учебники и монографии, специализированные издания.
Из художественной литературы замечаю несколько томов научной фантастики.
На стене — фотография с какого‑то симпозиума: молодой старик в окружении учёных в белых халатах, лица серьёзные, в галстуках.
— Это я в Ереване, в 67-м году на запуске электронного синхротрона. По-другому — ускорителя электронных частиц.
Старик приглашает меня на кухню, ставит на газовую плиту эмалированный чайник.
— Присаживайтесь.
Он садится напротив меня и, прищурившись, будто оценивает, стоит ли продолжать, произносит:
— Вот вы студент, а я ведь преподавал теоретическую физику. Пока в семьдесят пятом-восьмом мне не сказали, что я «недостаточно чётко отражаю линию партии в своих научных трудах по квантовой механике». Кстати, меня зовут Игорь Владимирович. Фамилия моя Лебедев.
— Алексей, очень приятно. То есть вы диссидент?
— Помилуй боже! Нет, конечно. Я просто учёный, который всю жизнь посвятил физике.
Мне кажется, что сегодняшняя встреча не случайна. Как бы ни повторялся день 26 июля, он всё ещё способен открывать мне новое.
Я решаюсь задать ему вопрос.
— Игорь Владимирович, скажите… а вы знаете, что такое петля времени?
Старик смотрит на меня заинтересованно, а потом кивает.
— А возможно ли такое, чтобы один и тот же день повторялся? Снова и снова. Чтобы всё начиналось с нуля.
Старик замирает с ложкой в руке, потом медленно опускает её в блюдце. Смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается разглядеть что‑то за моим лицом.
— Вы это серьёзно? Или это такая метафора про застойные годы?
— Серьёзно, — отвечаю я. — У меня есть приятель, который утром мне сообщил, что он попал в петлю времени и у него уже двадцать пятый раз повторяется один и тот же день. Он просыпается в одном и том же месте, дата в газетах не меняется, и всё начинается заново. Я, конечно, ему не поверил, кажется, он того — тю-тю, — я кручу для убедительности пальцем у виска, — но раз уж мне посчастливилось познакомиться с вами, не могу не спросить.
Старик вздыхает, отодвигает чашку и складывает руки на груди.
— Если бы вы спросили меня об этом лет двадцать назад, я бы сразу начал про замкнутые времениподобные кривые, про уравнения Гёделя, про то, как пространство и время могут замыкаться в петлю. А сейчас… Сейчас я скажу так: это очень маловероятно. Ваш друг переутомился. Ему нужно больше физической активности и прогулок на свежем воздухе.
— И всё же вероятность такая есть?
— С точки зрения классической физики, петля времени — это нарушение причинно‑следственной связи. Природа не любит парадоксов. Она их не допускает.
Он делает паузу, будто прислушивается к чему‑то внутри себя.
— Но если допустить, чисто гипотетически, что такая петля возможна… то она должна быть чем‑то обусловлена. Гравитацией чудовищной силы, появлением экзотической антиматерии, искривлением пространства… Но просто так, по щелчку пальцев — это исключено.
Когда чайник закипает, я помогаю разлить чай по чашкам и спрашиваю:
— То есть это невозможно?
— Я не сказал «невозможно», — старик чуть наклоняет голову. — Я сказал, что это противоречит нашим представлениям о базовых законах физики. А представления меняются. В двадцатые думали, что атом — это неделимый шарик. Потом оказалось, что там целая вселенная. Может, и время не такая уж прямая дорога из прошлого в будущее через настоящее, как нам кажется.
Он наклоняется чуть ближе, голос становится тише, почти заговорщицким:
— Мои коллеги поднимут меня на смех, но когда я увлекался так называемыми кротовыми норами или трещинами, то пришёл к выводу, что завихрения времени вполне возможны. Понятно же?
— Не совсем.
— Ну, давайте сейчас отложим свойства пространства и времени в сторону и предположим, что время — это река. Представили?
— Да.
— Обычно река течёт ровно, без рывков, течение везде одинаковое, но на определённом отрезке образуется водоворот — это и есть трещина. И она появляется не потому, что кто-то специально закручивает спираль, а из-за того, что сама ткань пространства искривлена. И если водоворот замкнётся в кольцо, то ваш приятель, попав в него, будет кружиться по нему снова и снова. Вот вам и петля. Так понятно?
Я смотрю на старика, и мне становится чуть легче. Хотя ни хрена не понятно.
Точнее, смысл его слов я отчётливо понимаю, но это никак не помогает мне понять, как я оказался в 26 июля и что мне делать дальше.
— Спасибо, — тихо говорю я. — Даже если это всё бред, спасибо, что не стали смеяться надо мной, над моим глупым вопросом.
— И не подумал бы смеяться, — старик улыбается, уголки его рта ползут вверх, — вы задаёте интересный вопрос, даже если кому-то он покажется странным. Я слишком много видел странного в своей жизни, чтобы смеяться над чужими.
Когда чайник закипает, я помогаю разлить чай по чашкам и спрашиваю:
— А если человек попал в петлю времени, то как из неё выбраться? Разорвать?
Старик отставляет чашку, задумчиво постукивает пальцами по краю стола.
— Разорвать… — повторяет он, размышляя, будто пробуя слово на вкус. — Если исходить из тех моделей, что у нас есть, то выход должен лежать не в том, чтобы «разорвать» время, а в том, чтобы изменить условие, которое эту петлю удерживает в цикле. Понимаете, в физике петля — это замкнутая траектория. Чтобы её разомкнуть, нужно либо убрать то, что её замыкает, либо добавить новую переменную, которая нарушит симметрию.
Я подаюсь вперёд, ловя каждое слово:
— То есть надо найти, что именно держит человека в этом повторяющемся дне?
— Именно. Событие, явление, объект, сила, взаимодействие, которое служит якорем.
— А если не искать? Если вообще ничего не делать?