День Советского Сурка (СИ), стр. 2

— Хорошо, — говорит он вдруг тихо, почти ласково. — Будет тебе приказ. А сейчас я без приказа решу вопрос. А ты — сиди и смотри.

Он поворачивается к рабочим из моей бригады:

— Мужики, тем, кто выйдет прямо сейчас, плачу месячную зарплату за сегодняшнюю смену. Наличными.

Двое молодых, Коля и Максим, поднимаются на ноги.

Я смотрю на них. «Старики» хмуро молчат, но дураков среди них нет. Все понимают, что это авантюра Верховенского.

— Стоять, — говорю я.

— Кириллов, — Верховенский перебивает, — ты забыл, кто здесь начальство. Завали ебало.

Коля и Максим берут каски. Они виновато смотрят на меня.

— Всё нормально, Нилыч, — говорит Коля. — Мы быстро обернёмся. Ничего не случится.

— Что, совсем сдурели? — говорю я. — Двадцать пять метров.

Они в нерешительности застывают.

— Парни, месячный оклад за пару часов работы…

— Ты же пацанов загубишь! — я начинаю закипать.

— Завали ебало!

Я встаю с места, чтобы врезать в эту мерзкую рожу, но «старички» преграждают мне путь и оттаскивают от Верховенского.

— Человек — царь природы. Не нужно бояться какого-то дождика, Кириллов. Потом спасибо скажешь, я тебе уроки мужества даю!

Я не двигаюсь с места, меня держат.

Петечка уже повернулся к Максу и Коле.

— Смелее, парни! Не впервой! — усмехается Верховенский. — Наши отцы и деды строили и в дождь, и в стужу. Целую страну отстроили. Неужели мы хуже?

Коля и Максим выходят из бытовки, ветер такой сильный, что они с трудом затворяют за собой дверь.

Бригада молчит. Я слышу только, как мужики переступают с ноги на ногу, в бытовке скрипят половицы.

— Ну, — говорит Верховенский, и в голосе его звучат победные нотки, — вот и всё. Видишь, Кириллов? Ты им не нужен. Они сами выбрали деньги и работу.

Я не отвечаю. Бесполезно. Он круглый идиот.

Ему нравится чувствовать власть над людьми, показывать, «кто тут главный».

Пример двадцатипятилетнего морального урода, с папиным мерседесом и влиянием, дутым самомнением.

Он подходит к столу, берёт мой наряд-допуск, просматривает его, бросает обратно.

— До двадцати ноль-ноль, — говорит он, щурясь. — Два часа. Твои пацаны всё успеют.

Я смотрю на него и молчу.

Верховенский садится напротив меня, закидывает ногу на ногу, засовывает руки в карманы своей дорогой куртки и смотрит на меня с лёгкой, почти дружеской улыбкой.

— Ты знаешь, Кириллов, — говорит он теперь другим тоном — тише, почти доверительно, — я ведь тебя не хочу увольнять. Ты неплохой мастер. Ты качественно работаешь. Проблема в том, что ты — не командный игрок. Ты одиночка. А мне нужна команда. Если ты не можешь подчиняться — ты становишься лишним. Понимаешь?

Я не отвечаю.

— Я, может, ещё передумаю тебя увольнять, — продолжает он, упиваясь властью. — Я посмотрю на твоё поведение.

— Верните людей, Пётр. Не дай бог что-то случится.

Верховенский кривится. Ему не нравится такой поворот.

— Не случится, — говорит он. — Ты дуешь на молоко, Кириллов. Ты вечно накручиваешь себя. Это твой недостаток — ты всё измеряешь, просчитываешь, боишься. А надо просто брать и делать.

Я смотрю на часы. 18:15. Слышно, как ветер гуляет между стальными балками.

Где-то стучит молоток — Коля усиливает крепления, Максим стоит рядом, подаёт ему инструмент.

Жестянка на крыше дребезжит от порывов ветра.

— Что, сыкотно? — Верховенский самодовольно улыбается. — Не переживай, всё под мою ответственность…

Максим и Коля уже работают под мостом прямо над речкой.

Теряю счёт времени. Не знаю, сколько прошло времени — может, минут десять, а может, полчаса.

Снаружи раздаётся крик. Мне кажется, что я слышу звук, похожий на удар, — что-то тяжёлое бьётся о металл.

Я встаю и быстро иду к двери. Ветер распахивает её передо мной, и я выхожу наружу.

Ливень стоит стеной.

Мост напоминает огромное серое, мокрое чудовище.

Леса скрепят, каждая балка вибрирует под натиском непогоды. Ветер гуляет по конструкциям, на которых я ищу взглядом двоих рабочих.

И вдруг вижу их на самом нижнем ярусе. Коля стоит, держится за перила, но даже отсюда видно мертвецкую бледность его лица.

Он протягивает руку своему товарищу, который сорвался с настила.

Максим висит на руках, теперь держится только за скользкий металлический брус.

Почему без страховки? Верховенский — урод!

Бегу и не чувствую ни дождя, ни ветра, ни холода. Добираюсь до лесов, которые скрипят и раскачиваются под моими ногами.

Я слышу, как Верховенский что-то кричит мне вслед про увольнение, про то, что я нарушаю приказ.

— Ты, Кириллов, — орёт он, — будешь отвечать. Ты нарушил приказ. Я запретил вам всем выходить на леса! Вы сами полезли, сами рисковали. Я снимаю с себя ответственность. Ты будешь уволен!

Вот урод! Переобулся в воздухе и подставил меня! Он прекрасно понимает, что формально я всё ещё начальник участка и отвечаю за людей.

Ну и чмо!

Я не оборачиваюсь, мне не до его игр.

Наверху на лесах — всё плохо.

Настил мокрый и скользкий, как лёд.

Коля стоит на коленях и тянется к Максиму, но не может дотянуться — его руки слишком коротки, он боится, что сорвётся сам.

Максим висит над водой. Под ним — река.

— Держись! — кричу я, но голос заглушает ветер.

Я падаю на колени рядом с Колей и хватаю Максима за запястье. Он тяжёлый, мокрый, его руки скользят. Я чувствую, что моя хватка слабеет.

Максим поднимает на меня глаза — я вижу в них страх.

— Я не умею плавать, — говорит он, и голос у него тихий, почти безразличный, как у ребёнка, будто он уже смирился.

— Держись, — говорю я. — Держись, не смей отпускать! Сука!

Я держу его руку изо всех сил. Чувствую, как мышцы горят, как руки немеют, как подошвы скользят по мокрому настилу.

Коля хватает его за вторую руку, и вместе мы тянем. Дождь заливает глаза, Максим пытается перехватить выше, но срывается и летит вниз в реку.

Я поворачиваю голову и вижу Верховенского. Он стоит внизу, у основания лесов, и смотрит на нас снизу вверх.

В руках у него пожарный багор.

Счёт идёт на секунды, я прыгаю в воду за Максимом в одежде и обуви.

Погружаюсь в мутную воду, видимость нулевая, чувствую, как течение сносит меня под мост.

Шарю под водой руками, ищу Максима, если сейчас не найду, то всё…

И вдруг касаюсь непонятно чего. Волос? Одежды? Сразу перехватываю второй рукой. Кажется, это его ворот!

Тяну на себя, свободной рукой и ногами гребу вверх! К поверхности.

Только моя голова появляется над водой, как чувствую, что Максим хватает меня двумя руками и тянет вниз.

Я даже не успеваю набрать воздуха, такое ощущение, что стенки лёгких просто слипаются.

Сука! Он не даёт мне вынырнуть! Его действия бессознательны. Максим не контролирует себя.

Мы поднимаем целый водоворот, речная вода пенится и взбивается от нашей борьбы.

Пытаюсь отцепиться от него, чтобы перехватить под водой, но он намертво прижимает меня и вдавливает грудную клетку.

У меня один шанс из миллиона: скидываю с себя верхнюю одежду так, что она остаётся в руках у Максима.

Сам уже обессиленный заныриваю ему за спину, хватаю сзади за волосы и снова гребу вверх. Воздуха нет совсем.

Сил тоже.

Но внезапно, оказавшись у поверхности, прямо перед носом вижу протянутый багор.

Пётр стоит на берегу, перед тем как снова уйти под воду, умудряюсь зацепить строительный жилет за крюк на багре.

Верховенский тащит бездыханного Максима к берегу, я ухожу под воду.

Срываю штаны, ботинки, тянущие вниз.

Сознание мутнеет, но теперь меня никто не тащит на дно, и есть вероятность, что я сумею оттолкнуться от дна. Его всё нет и нет.

Тогда из последних сил делаю гребок — тело медленно поднимается к поверхности.

Выныриваю, и последнее, что вижу, это как Верховенский стоит на берегу, опершись на багор, рядом на коленях стоит Максим.