Месть и любовь травницы (СИ), стр. 4

В прошлой жизни мне понадобился месяц после приезда ко двору господина Пэй, и все мои способности, чтобы моя кожа стала белой и нежной, такой, какой должна была быть от природы, в это раз я начну прямо сейчас. Не буду ждать брезгливых взглядов и замечаний.

– Дочь падшей женщины, – прошептала я вслух, повторяя приёмную мать, зло усмехнувшись.

Раньше вкус этих слов был горче полыни.

Она говорила это за завтраком, если я медлила подать чай, за ужином, если я смела взять лишний кусок.

На ночь, когда я молилась предкам, она шёпотом, но так чтобы я слышала, ворчала: «Чего молишься? У таких как ты нет предков».

В прошлый раз я верила, что заслужила все это.

Теперь я знала, никто не заслуживает такого обращения.

Я встряхнула головой, отгоняя неуместные мысли и опустилась на колени.

Первой в мою корзину отправилась серебристая полынь с резным листом, я брала только верхушки, не повреждая корни.

Отец учил: «Земля за один грех дважды не накажет». Думаю, он учил меня не потому, что хотел передать знание, просто так было меньше хлопот. Если я испорчу травы, кто пойдёт за новыми?

Полынь от лихорадки, женских болей и от глистов. Ещё её добавляют в отвары от тоски, но я не знала, помогает ли это. Я тосковала всю жизнь, и никакая полынь не справилась с этим.

Тысячелистник я нашла чуть выше, под старым пнём. Его называли «солдатской травой», он останавливает кровь лучше любого прижигания. Белые головки цветов дрожали на ветру, перистые листья потемнели к сентябрю.

Я срезала и цветы, и стебли для настоек и порошков. Отец говорил, что тысячелистник нужен купцам и странникам, потому что в дороге всякое бывает.

Корзина уже оттягивала плечо до боли.

Я знала каждую траву, каждый корешок, каждую ягоду в этом лесу. Это было единственное место, где я чувствовала себя нужной.

Земля принимала меня, она не спрашивала, кто мои родители, она просто щедро давала свои дары.

«Почему люди не могли так же?» Думала я, когда деревня показалась из-за поворота.

Стоило мне переступить порог дома и тишина леса умерла.

Мать стояла у стола, руки в боках, лицо как небо перед грозой, она встретила меня криком, – Где тебя носило? Выхватила корзину из моих рук, заглянула внутрь, скривилась. – Всего-то? Еле ноги таскаешь, а туда же лекарем себя мнишь!

Я опустила голову и промолчала.

В прошлой жизни я оправдывалась: «Девясил далеко, матушка, пришлось лезть выше». Сейчас я просто стояла, позволяя её словам течь мимо меня.

Она вытряхнула травы на стол, начала перебирать, грубо, комкая, ломая стебли, которые я собирала так бережно, моё сердце сжалось, но я не подала виду.

– Мать, дай пожрать, – прогудел из-за стола брат. Ши Тоу сидел, развалившись, одну ногу свесив с лавки.

Мать всегда перед ним стелилась как перед господином, а я не понимала почему, обычный ленивый деревенский увалень, даже я бы за такого не пошла, но мать считала иначе.

– Садись, сынок, сейчас принесу, – засуетилась она, а потом повернулась ко мне и рявкнула: – А ты чего встала? Подавай!

Я подала, поставила перед братом миску с кашей, лепёшки, кусок сала, он даже не взглянул на меня, начал чавкать едой.

Потом мать бросила на стол чёрствую лепёшку.

– Это тебе. И не жди больше, всё уже съели.

Я и не ждала, молча взяла то, что дали, повертела в руках – корочка отломилась, посыпалась крошками, лепёшка была вчерашняя.

В прошлой жизни я съела бы это молча и поблагодарила.

Сейчас я просто положила ее обратно на стол и, развернувшись, пошла в свою каморку, не сказав ни слова.

– Ты куда? – крикнула мать вслед.

– Переберу травы, – ответила я.

– А лепёшку?!

– Не хочу.

Я не оглядывалась, но слышала, как брат хмыкнул и сказал: Пускай голодает, следующий раз поумнее будет, а мать засмеялась негромко.

За тонкой перегородкой я села на свою лежанку и, несмотря на голод, улыбнулась.

В прошлой жизни я ела такие лепешки каждый день и благодарила, потому что верила, что не заслуживаю большего, да и не знала ничего лучше.

Но сейчас я просто решила, что завтра же тайно договорюсь с пекарем о еде.

В лесу, не далеко от деревни у меня была хижина, я сама сделала ее, простой шалаш и два навеса из бамбука для сушения трав.

Меня заставляли ночевать там и сторожить, когда она сушилась, будто я могла дать отпор, если бы кто-то позарился на наше добро.

Ничего ценного там никогда не бывало, самые дешевые и простые травы, то, чем в деревнях лечили скот.

Раньше я была глупой простушкой и не думала о себе, а теперь… после всего, поняла, что если я о себе не позабочусь, не позаботится больше никто.

На следующий день, спозаранку, взяв корзинку побольше, я пошла на озеро за листьями лотоса и бамбука.

Пекарь покупал их, чтобы оборачивать тесто перед выпеканием или приготовлением на пару – это придавало хлебу особый аромат и не давало ему пересохнуть.

Глава 6

Но сначала я наведалась в свою хижину. Там я прятала часть драгоценного женьшеня, который однажды нашла в лесу.

В прошлой жизни я не потратила на себя ни кусочка, давала тайком отцу, когда тот болел, спасла жизнь господину Пэй, оставила часть матери, когда господин забрал меня из дома, в благодарность за то, что растили меня.

Тогда мне даже казалось, что я нашла его именно для того, чтобы спасти господина Пэй. Что это судьба, мое предназначение, предначертанное свыше, но в этой жизни… Я собиралась поступать иначе.

В прошлый раз, когда господин Пэй забрал меня с собой, я не выглядела как положено дочери аптекаря.

Я приехала в его дворец, не думая ни о чем, влюбленная, наивная простушка-травница, а там… Там меня встретили по одежке. Все видели мои тусклые волосы, мозоли на руках и грубую темную кожу простолюдинки.

Брезгливость и пренебрежительное отношение, от которых мне не удалось избавиться до самого конца, хотя буквально через пару месяцев после свадьбы с господином Чжоу, я уже привела себя в должный вид.

Отмыть въевшийся в мои пальцы сок удалось, а вот слава крестьянки за мной закрепилась надежно.

А ведь я была образована и немного знала этикет!

Дочь аптекаря, пусть и приемная, это не простая работница в поле, я умела читать и писать, прекрасно рисовала, но я привыкла, что в деревне, а потом и в резиденции господина Пэй, ко мне относились, как к прислуге, матушка позаботилась вбить это в мою голову.

– Чжан-шифу, я принесла вам листья, как договаривались, – я поставила корзину с листьями у его ног и замялась.

– У меня к вам есть одно дело, – я замолчала, словно не зная, говорить ему или нет, – вы были так добры ко мне, – вздохнула я, кланяясь.

Он никогда не был ко мне добр, но в прошлой жизни я поняла, что люди склонны верить в свои несуществующие достоинства и несуществующие недостатки других…

Пекарь явно был доволен моими словами и я продолжила, – недавно, далеко в лесу, за болотом, я почуяла прекрасный пряно-сладкий аромат, думаю, это Жоугуй-шу.

Я поклонилась, старательно не замечая жадный блеск в глазах пекаря, кому как не ему знать, какое это ценное сырье, корицу использовали и в выпечке и для лечения.

Если узнает мать… она изобьет меня палкой, но теперь я готова была рисковать.

– Ты уже рассказала отцу? – Тут же поинтересовался пекарь, я отрицательно мотнула головой, – он опять болен, а дорогая матушка, – я снова сделала вид, что замялась.

Но пекарь все понял и без моих слов, характер матери был известен на всю деревню.

– Она всегда плохо относилась к тебе, – пробормотал пекарь, я об этом говорить не стала, сказала другое.

– Отцу нужны дорогие ингредиенты для лекарств, а матушка считает, что денег у нас на них нет, – едва слышно сказала я и притворно всхлипнула.

Чжан-шифу уже явно прикидывал, как обмануть такую дурочку как я. В его маленьких глазках жадность боролась с нетерпением.