Вдова (ЛП), стр. 42

Рэймонду надоела эта игра.

— Сейчас нам надо сосредоточиться на твоей защите и не отвлекаться на остальных.

— Моей защите? Не могу поверить.

— Мне пора. Позвоню завтра. Советую поговорить с женой и рассказать, что может случиться.

— Что именно может случиться?

— Скорее всего, в самое ближайшее время тебя арестуют.

— Почему бы тебе самому не пойти и не рассказать ей?

— Извини, Саймон.

ГЛАВА 33

Что надеть на собственный арест? Один из тех вопросов, о которых человек никогда не задумывается — даже закоренелый преступник. Саймон выбрал джинсы, спортивный пиджак и белую рубашку. Рэймонд велел взять туалетные принадлежности, и Саймон сложил в бумажный пакет несколько необходимых вещей, чистое белье и две книги в мягкой обложке. В последний раз посмотрел в зеркало, возненавидел увиденное, выключил свет в конторе и понятия не имел, когда включит его снова.

В приемной он рухнул в кресло и посмотрел на Тилли с видом человека, окончательно потерпевшего поражение.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Около двух часов назад большое жюри предъявило мне обвинение в убийстве Элеанор Барнетт.

Слова прозвучали так, словно их произнес невидимый голос сверху. Тилли оцепенела и не смогла ничего сказать.

— Я иду в городскую тюрьму. Там меня ждет Рэймонд Ласситер. Меня оформят как всех остальных преступников и посадят в камеру. Не знаю, когда выйду.

— Убийство! — вырвалось у нее.

Саймон глубоко вдохнул.

— Судя по всему, кто-то отравил Элеанор, пока она лежала в больнице. В этих проклятых имбирных печеньях, которые я ей посылал, был яд. Теперь всё указывает на меня.

Тилли сглотнула, сохранила самообладание, промокнула щеки салфетками и наконец сказала:

— Это абсурд, Саймон. Ты не способен на такое.

Он кивнул, соглашаясь, но промолчал. Потянулась еще одна длинная пауза; оба игнорировали звонящий стационарный телефон на ее столе.

— А Пола и дети?

— Все очень плохо. Я рассказал ей вчера вечером, когда дети легли. Она была в ужасе, злилась, боялась — все сразу. Главное для нас — защитить детей, но это невозможно. Их сейчас будут унижать из-за того, чего я не делал, и я ничего не могу остановить. Не могу их защитить.

Голос сорвался, продолжать он не смог. Тилли снова вытерла глаза и явно решила не поддаваться эмоциям.

— Позвоню из тюрьмы, как только смогу. Закрой контору и держись подальше. Уверен, скоро репортеры начнут колотить в дверь, так что не высовывайся.

— Не могу в это поверить, Саймон.

— Я словно во сне бреду сквозь кошмар, Тилли, и никто не знает, чем он закончится. Слишком много неизвестного. Лучший вариант на следующую неделю — мне назначат залог, я смогу его внести и выйду. Тогда до суда постараемся удержать контору на плаву.

— До суда?

— Обычно после предъявления обвинения именно так и бывает, если, конечно, не признаешь вину. Я этого делать не собираюсь.

— Когда суд?

— Кто знает? Через несколько месяцев.

Он встал и подумал, не обнять ли ее неловко, но они никогда раньше не обнимались, поэтому только сказал:

— Держись.

И открыл дверь.

— Тебе понадобится пальто.

Температура держалась в районе двадцати градусов по Фаренгейту, ветер выл. Саймон шел по Мейн-стрит мимо знакомых магазинов и контор и старался не представлять, что скажут и подумают эти люди, когда услышат сплетню — невероятную новость. Он замедлил шаг перед Ethel’s Diner, пустой в четыре часа дня в этот унылый пятничный вечер. Белла, его любимая официантка, стояла у стойки, вытирала чайные стаканы и переговаривалась с кем-то на кухне. Белла никогда не поверит, что Саймон способен на такую мерзость, и, будь возможность, сама вызвалась бы в присяжные.

Он перешел улицу и пошел по Монро к зданию суда — неоклассическому шедевру, которым Бракстон так гордился. Сто лет назад город выиграл процесс против железной дороги и мудро решил вложить деньги в новый памятник самому себе, не жалея расходов. Огромные арки, сводчатые потолки, мраморные колонны — здание регулярно признавали самым красивым судом Виргинии.

Саймон думал обо всех клерках, секретарях, уборщиках, судебных приставах, адвокатах и судьях, которые там работали, — людях, которых он знал почти двадцать лет, — и пытался представить их лица, когда они услышат новость. От одной мысли становилось больно. На втором этаже горел свет в главном зале. Через считаные дни его введут туда уже не адвокатом, а обвиняемым — для формального предъявления обвинения, первого из многих его появлений перед судьей.

Он продолжал идти по улицам центра — своего города, — почти бесцельно, но в общем направлении тюрьмы.

Как во сне.

У входа толпы не было. Ни репортеров, выкрикивающих вопросы, ни щелкающих затворами фотографов. Это придет позже — но недостаточно поздно. Саймон вошел и увидел Рэймонда, беседующего с полицейским в форме. Арест адвоката по обвинению в убийстве был для Бракстона событием исторического масштаба, но полиция, к счастью, старалась не делать из него спектакль. Саймон боялся увидеть стаю полицейских, слоняющихся вокруг в ожидании нового трофея, однако было всего двое, и те изо всех сил делали вид, будто его не замечают.

Рэймонд вручил ему свежую копию обвинительного акта, и Саймон медленно прочитал ее. Появился начальник полиции.

— Мне жаль, Саймон.

Они были знакомы несколько лет, и было видно: начальник предпочел бы сейчас находиться где угодно еще.

— У меня нет выбора.

— Понимаю. Давайте покончим с этим.

Оформление заняло час. Саймон отдал бумажник, в котором не было ничего, кроме водительских прав, и мобильный телефон. Наручные часы разрешили оставить, потому что ремешок был кожаным: по разумной логике тюремщиков, кожаным ремешком трудно убить другого заключенного. Его сфотографировали для тюремной карточки, затем он отдал одежду и переоделся в ярко-оранжевый комбинезон с надписью CITY JAIL на спине. Носки и кроссовки разрешили оставить. С него сняли отпечатки пальцев, и он добровольно сдал кровь. Бумажная работа заняла пятнадцать минут.

Процедура была унизительной — мягко говоря — и пугающей, но Саймон твердо решил держать подбородок и зубы сжатыми и вести себя так, словно ничто из того, что они с ним сделают, его не сломит. Он невиновен, и когда это будет доказано всему миру, сможет оглянуться назад и хотя бы самому себе похвастаться, что пережил худшее. На его рабочем столе стояла высокая кружка, набитая ручками, карандашами и маркерами, а на боку красовался любимый лозунг: «ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, ДЕЛАЕТ НАС СИЛЬНЕЕ».

Став официально заключенным городской тюрьмы, он без наручников прошел в маленькую комнату, где адвокаты встречались с клиентами. За восемнадцать лет Саймон бывал здесь несколько раз, но никогда — в роли бедолаги в комбинезоне.

— Оранжевый тебе идет, — сказал Рэймонд.

— Пытаешься шутить?

— Нет. Только что снова говорил с судьей Пойнтер. До предъявления обвинения в понедельник она не готова назначать залог.

— Ничего удивительного.

— Я почти умолял отпустить тебя под личное обязательство явки, но она не сдвинулась ни на дюйм. Особого сочувствия не проявила. Похоже, выходные проведешь здесь.

— Я справлюсь. Взял книги. Будет время подумать, попробовать во всем разобраться.

— Удачи.

— Рэймонд, правда спасибо, что ты здесь. Знаю, пока бесплатно и все такое, но для меня это много значит.

— Я с тобой, Саймон.

— Можно попросить об одолжении?

— Конечно.

— Дашь телефон? Мне надо позвонить матери.

• • •

В пятницу вечером источник снова дал утечку. Он или она отправил анонимное письмо Айрис Кейн, репортеру Washington Journal. В письме говорилось:

«Срочная новость из Бракстона, Виргиния. Местный адвокат арестован по делу об отравлении богатой клиентки после того, как изменил ее завещание. Саймону Лэтчу, 42 года, сегодня днем большое жюри предъявило обвинение, после чего он добровольно явился в городскую тюрьму. В понедельник утром должен предстать перед окружным судом».