Искусство или жизнь! Случай Рембрандта. Искусство и мораль, стр. 15

Мэрдок возражает против романтического образа творца, выражающего в произведении свое «я». Она постулирует, что великое искусство состоит в освобождении от своего «я», на место которого встает мир, открытый в конце концов для себя художником. В основе искусства лежит «любящее почитание реальности, которая не есть я». У хорошего романиста (сходная мысль была еще у Бахтина) персонажи несводимы к нему самому, а, напротив, способны вести себя как свободные субъекты. «Искусство не есть способ внешнего осуществления личности, а скорей постоянное продуцирование содержания из того, чем располагаешь внутри себя» [33]. Уважение к миру позволяет сдерживать свое «я».

Если произведение искусства есть свидетельство отступления на второй план «я» художника в пользу окружающего мира и других людей, к тому же оно адресует потребителю (читателю, зрителю или слушателю) призыв поступать так же, очевидно, что искусство и прекрасное не отделены от морали. Погружаясь в процесс познания мира и представляя его публике, художник совершает этический акт. Искусство и мораль «бескорыстны», как постулировал еще Кант; однако можно продвинуться еще на один шаг: и в том и в другой «корыстный» интерес к себе должен быть компенсирован интересом — даже любовью — к другим и к остальному миру. Такой подход не исключает открытий художника о себе самом, но требует, чтобы его личность подвергалась изучению и рассмотрению именно как фрагмент мира.

Неразрывно связаны оказываются не только красота и добро; в тот же процесс равным образом включается поиск истины. Коль скоро я признаю преимущество мира над собой, я делаю возможным его познание; в то же время сам поиск истины является актом морали, ибо ради его осуществления «я» должно отказаться от своих прав. Истину, к которой стремится искусство, невозможно измерить теми же инструментами, что достижения физика или даже историка, потому что художественное познание не объективируется так, как научное. Таким образом, рядом с научной истиной, основанной на опыте, должна быть поставлена интерсубъективная истина искусства, потому что только присоединение других воспринимающих произведение субъектов придает значимость образам художника. Эмпирический критерий слаб, писал Кант, он едва ли достаточен, но никакого другого в нашем распоряжении нет: «Всеобщая сообщаемость ощущения [… ] единодушия, насколько это возможно, у всех народов во все времена по поводу этого чувства» [34]. Интерсубъективную истину трудно измерить, но это не значит, что ее не существует.

Признание столь же полного существования других, как и мое собственное существование, является как актом познания (постижением истины), так и актом морального действия (осуществлением добра). Появление на свет великого произведения требует морального усилия и свидетельствует о нем. Но одновременно оно производит знание. «Литературная проза может выявить аспект мира, который не может выявить никакое другое искусство [… ]. Самая важная вещь, которую может выявить роман, — существование других людей», — пишет Айрис Мэрдок [35]. Итак, горизонтом писателя является не искренность, а истина, в поисках которой он отдает миру преимущество над собой. Художественное творчество, таким образом, обладает внутренним моральным измерением, но оно зависит не от того, адресуется ли нам так или иначе посыл добродетели, а от требования, с которым художник обращается к самому себе. Художник может не осознавать нравственного измерения, он может даже отрицать его присутствие или открыто отвергать. Любовь к миру, необходимая для создания успешного произведения, нужно отличать от того, к чему сознательно стремится автор. Его личный посыл может содержать в себе ненависть к миру или к людям. Мораль, разумеется, не нуждается в прямом формулировании на страницах произведения; с точки зрения современного читателя, даже лучше, если она не формулируется. И тем не менее она в нем содержится, и читатели, в свою очередь, могут ее понять и присвоить себе.

Конечно, можно отдавать окружающему миру предпочтение перед собой и хорошо его изучить, но не заниматься художественным творчеством. А в повседневной жизни проявления любви и стремление к истине истины перемешиваются с действиями другого порядка, как то движение к успеху за счет других и пренебрежение окружающими. Сама любовь может ослабевать, обретать оттенок собственничества. Привилегия произведения искусства состоит в том, что оно воплощает этот порыв в концентрированном виде, с силой, которой остальной жизни не хватает. Вот почему искусство — не простой источник удовольствия и не только приятное развлечение, но заслуживает уважения. «Оно отнюдь не является занимательным украшением, а являет собой поле наивысшей проницательности, свойственной человеческому роду» [36]. Литература, под таким углом зрения, есть богатейшее из искусств, так как материю его составляют слова, без которых невозможно существование человечества. Вопреки Платону, можно утверждать, что поэзия обретает не слабость, а силу из того, что является представлением, ибо если она хороша, то предполагает любовь к миру. А в этой добродетели мы нуждаемся всегда.

Различия в целях

Рассмотрим подробнее значение, которое приобретают Здесь два фундаментальных понятия: «мораль» и «искусство». Мэрдок подчеркивает их идентичность и обосновывает свою мысль наличием присущей им общей черты: осознания художником реальности вокруг себя и, следовательно, преодоления эгоцентризма. Но тождественно ли отсутствие эгоизма альтруизму? По-видимому, нет. Проявление внимания и даже любви к какой-либо сущности вовне субъекта не связано с моралью в общепринятом смысле слова. Когда столяр мастерит хороший стул, когда каменщик возводит прямую стену, они не совершают морального действия, при том что должны хорошо знать объективные свойства дерева или цемента. Как говорил Оруэлл, сооружение самой замечательной стены не является похвальным, если она окружает концентрационный лагерь. За пределами человеческого общества моральных действий не существует; и к тому же нужно еще, чтобы они были благотворны именно для других, ибо известно множество случаев, когда осознание существования других и стремление к лучшему знанию о них объясняется единственно желанием их подчинить и эффективнее использовать. Как объясняет Эммануэль Левинас, моральное действие предполагает «признание преимущества другого перед собой» [37].

У разных видов искусства не одинаковые взаимоотношения с миром людей. Музыкальное творчество не требует никакого особенного внимания к человечеству, но основывается на подробном знании музыки как таковой. Таким образом, здесь требуется сделать дополнительное уточнение: сближение между искусством и моралью может осуществляться лишь тогда, когда материалом этого искусства являются человеческие существа, — под этот критерий попадает главным образом литература (поскольку сам ее посредник — язык — является феноменом, связанным исключительно с человеком), а также фигуративная живопись, в особенности та, которая имеет отношение к жизни людей.

Кроме вышеуказанных, существуют и другие различия. То, что мы называем «литературой», состоит из огромного числа произведений, написанных во имя самых разнообразных целей и ведущих к бесконечным возможностям опыта. Никакое определение, никакое описание по лекалам одного критерия не может охватить всего разнообразия текстов удовлетворительным образом. А Мэрдок пытается это сделать, при том что ей удается выявить черту литературы, которую мы интуитивно признаем как центральную. Можно тут же добавить, что это не всегда и не во всех традициях было так. Гипотеза, о которой идет речь, соответствует видению искусства, родившегося в эпоху Возрождения и укрепившегося на протяжении XVIII века. В наши дни его разделяет определенный тип авторов и читателей, но определенно не все. И ясно к тому же, что далеко не все произведения в равной степени отвечают критериям, сформулированным Мэрдок. Излагая ее позицию (дополненную иногда моими собственными размышлениями), я, как и она сама, вынужден предварять существительные «искусство», «литература», «художник» качественными прилагательными, такими, как «великий», «добрый», «истинный». Если мы хотим создать общую концепцию, нам придется исключить из области искусства определенные практики, которые обычно с ним связываются, или допустить, что некоторые произведения или виды произведений приближаются к идеалу больше, чем остальные. Я ограничусь здесь лишь тем, что укажу несколько важных разграничений.