Патримоний святого Петра (СИ), стр. 7

— А художник?

— Не успеем, — с сожалением покачал головой Марк. — И так ведь дело неслыханное. А времени почти нет. Сделать бы это.

— Хорошо, — кивнул Целестин. — Снова меня гордыня обуяла. Ты отдашь церкви рецепт своего папируса.

— Да с чего бы это, святой отец? — возмутился Марк. — Книги печатайте сами, а бумага моя! Я думал, ночей не спал…

— На святом денег заработать хочешь? — потемнел лицом архидьякон.

— Не гневайтесь, господин, — поднял руки Марк. — Я ведь торговый человек. Ну хоть какую-нибудь малость на жизнь подбросьте! Я ведь стараюсь. Отдайте подряды на инструмент для вилл. И долг простите. Там немного совсем…

— Немного? — возмутился архидьякон. — Да там двести пятьдесят солидов!

— Хорошо, не прощайте, — робко согласился Марк — Вы ведь мир перевернете с бумагой моей. Может, хоть долю мне дадите? Я десятую часть возьму от доходов мастерской.Все настрою, отлажу и вам передам. Всего десятая часть, господин! С какой-то несчастной мастерской!

— Десятая? Хм… — растерялся Целестин. — Да и немного вроде просишь. Ладно, забирай. Ты, Марк, жадный, как меняла-грек. Стыдно таким быть.

— Мне завтра стол накрывать на полсотни человек! — возмутился Марк. — Вы думаете, дешево рексом Субуры быть? Да я народу кормлю больше, чем любая диакония. Мне деньги нужны, святой отец. Или я скоро сам в очередь за бесплатными бобами встану.

— Ладно, не плачь, — отмахнулся архидьякон. — Это не пристало мужу. Сказал дам, значит, дам. Какая-то несчастная мастерская… На Ватикане куча ненужных сараев есть. И целая свора молодых послушников. Пусть работают.

— Я подготовлю договор, святой отец, — медовым голосом произнес Марк. — В нем укажу, что священные тексты только эта мастерская печатать сможет. А блаженнейший папа к нему свою печать приложит. Вы же не против?

1 Самый старый известный образец книгопечатания на основе ксилографии (древописания) относится к первой половине 8 века. Найден в храме Пульгукса, Корея.

Глава 4

Почтенный Стабий умер ночью. Он словно чувствовал что-то несколько последних дней. Исповедовался, а потом позвал Марка и попросил клятву на кресте, что тот похоронит его достойно и закажет заупокойные службы. Марк поклялся, а рано утром услышал жалобный плач старухи-рабыни, что осталась на всем свете одна.

— Упокой господь твою душу, — сказал Марк, глядя на умиротворенное лицо старика. Он перекрестил его и пошел было на выход, но рабыня бросилась ему в ноги.

— Не гони, господин! — всхлипывала она. — Богом молю! Некуда мне идти. Одна я.

— Да я и не знаю, что с тобой делать, — растерялся Марк, который как-то и не подумал, что эта седая, сморщенная тетка тоже теперь его собственность. Он ведь даже имени ее не помнил.

— Все умею, хозяин, — тетка подняла на него умоляющие глаза. — И ем мало. Я ведь в господском доме рождена. Дальше рынка и не ходила никуда. Помру на улице.

— Ну… ладно, — озадачился Марк, который в роли рабовладельца никогда не был. И что делать со старухой, решительно не представлял. — Грамоту знаешь? Нет? Счет? На пальцах, понятно… В лавку тебя не посадишь… Ладно, тело хозяина пока омой и к похоронам приготовь. Останешься в моем доме, придумаю для тебя какую-нибудь работу.

— Да чего тут придумывать, господин, — радостно застрекотала старуха. — Я прибираться буду. Не к лицу матери и сестрам такого человека черной работой руки марать.

— Ладно, иди к матушке, — с облегчением выдохнул Марк. — Она будет добра к тебе.

— Спасибо, господин, — обняла его ноги рабыня и подняла глаза. — Под кроватью хозяина ларец. Там его деньги и свитки какие-то. Вот!

Она сняла с шеи изящный ключик на медной цепочке и протянула ему.

— Ты могла всё себе забрать, — удивился Марк.

— Могла, — невесело улыбнулась старуха. — Покойный хозяин так и предлагал. Бери, говорил, на несколько лет хватит. А на кой-мне? Я, кроме меди, ничего отродясь в руках не держала. Увидят лихие люди золото, зарежут. Не знаю я вольной жизни и не хочу ее. Боюсь даже.

— Тебе свободу дали по завещанию, — удивился Марк, развернув первый свиток. — Ты теперь либертин, вольноотпущенник… Фрина. Так ведь тебя зовут?

— Так, господин, — кивнула старуха. — Порви эту грамоту ради Христа. Не нужна мне воля эта. Хозяин это сделал, если вдруг ты плохим человеком окажешься. А я смотрела за тобой. Лучше у такого, как ты, рабой быть, чем, не умея плавать, в воду нырнуть.

— Не могу, развел руками Марк. — Если хозяин дал тебе волю, ты свободна. Хочешь жить в этом доме, живи. Я не прогоню тебя.

— Спасибо, хозяин, — обрадовалась рабыня. — Буду господа молить за тебя. Забирай все, твое это. А я к госпоже Марцелле пойду. Пусть мне службу по дому даст.

Рабыня вышла, а Марк запустил руку в ларец. Тяжелый кошель, в котором нашлось двадцать солидов золотом и серебром, купчая на склад и три расписки по займу. Оказывается, у покойного должники имелись. Неудивительно, что он долг не взыскал. Старику в последнее время на все плевать было. Сядет, бывало, на скамеечку, нальет винца и слушает, как бабы песни поют. А потом даст денег какому-нибудь мальчишке и погонит в лавку за медовыми пирожными для всех. Прижимистый торговец к концу жизни стал непривычно щедр, даже в церковь немало отнес. Марк это лучше других знал. Он выглянул в окно.

Фюить! Через три удара сердца чумазый постреленок преданно ел его глазами.

— Иди в Заречье, — сказал Марк, — в попине со львом найди Берта. Если он не там, все равно найди. Потом придешь в термополий и поешь от пуза.

Мальчишка убежал, а Марк отнес ларец к себе в комнату. Хорошая работа, затейливый ключ. Такой немалых денег стоит. Развернул долговые таблицы. Ничего особенного. Пять солидов, двенадцать и четырнадцать. Лихва терпимая, имена незнакомые. Какие-то залоги указаны. Он не станет с этим связываться. Передаст в коллекторское агентство «Берт и пацаны». Пусть разбираются.

Германец пришел через час. Марк устранился от устройства похорон, отдав эту работу матери. Она и пир устроит, и плакальщиц наймет, и могильный камень закажет. А сам Марк сидел за домом, гоняя костяшки на счетах. Он проверял баланс за январь, и нашел его весьма приемлемым. Поток денег с долей по всей Субуре шел в семейную кассу тоненькими ручейками. Только ручейков этих было уже так много, что Лета взяла в помощь Фаусту. Тринадцатилетняя непоседа покапризничала, но смирилась. Обе девки к труду с малых лет приучены. Даже мысли нет бездельничать.

— Здравствовать, старший, — раскинул руки Берт. — Сегодня радостный день? Старик, наконец, подох?

— Я не радуюсь чужим смертям, — поморщился Марк и пододвинул к нему кучку монет. — Это у него нашлось под кроватью. Я вычел то, что твои люди в долг наели. И что сам Стабий потратил. Квартира, еда…

— Хм… — обрадовался Берт. — Мог бы не отдавать. Правду говорят о тебе, старший. Ты справедлив к людям.

— Я верю в судьбу, Берт, — поднял глаза Марк. — Обман своих всегда вернется.

— В Фортуну веришь? — удивился Берт, без счета сгребая монеты в кошель. — Ты же христианин. Не положено тебе.

— Забудь, — махнул рукой Марк. — Пойдешь к Виктору. Половину склада на тебя оформит. А вот это, — он пододвинул долговые расписки, — тоже с ним обсуди. На тридцать один солид долгов, да лихва к ним. Я не вникал.

— Долги — это хорошо, — оскалился Берт. — Подкормлю парней. Работа сейчас совсем плохая. Много босяков от вас набежало. Говорят, ты в Субуре грабить не велишь.

— Не велю, — кивнул Марк. — И тебе советую с этим заканчивать. Аренда со склада пойдет, вот и деньги на жизнь. И с долгами: Виктор сказал, ты едва палец не отрезал человеку. Не делай так. Не стоит оно того.

— Ты, старший, христианин, — взгляд Берта заледенел. — Я этих сопливых бредней не понимаю. Мое имя Гундеберт, сияющий в битве. Я богам своего народа молюсь. Им кровавые жертвы угодны. Водан — бог-воин. Он врагов убивал, а не прощал.