Патримоний святого Петра (СИ), стр. 51

3 Святой Телемах — монах, христианский мученик, знаменитый тем, что пытался остановить бои гладиаторов в римском амфитеатре, за что толпа забросала его камнями. Император Гонорий, впечатлённый его гибелью, запретил бои гладиаторов навсегда. Последний гладиатор сражался в Риме 1 января 404 года, поэтому эта дата считается датой мученичества Телемаха.

4 Мария Иудейка — легендарная женщина-алхимик из Александрии, которой приписывают изобретение водяной бани и трибикоса — сосуда с тремя отводными трубками для одновременного сбора дистиллята в три приёмника.

Глава 24

Сентябрьские иды, в консульство Агриколы и Евстафия (13 сентября 421 года н.э.)

Перегонка спирта оказалась не такой простой затеей, как Марк себе представлял. Примитивный куб делал вино лишь крепче, но гореть оно не хотело нипочем. Грек-парфюмер, блестя пьяненькими глазами — а он пробовал полученное — уверил Марка, что все потребное сделает. Только перегонять придется многократно. Марк его правоту признал, и сел рядом, добросовестно пробуя каждую партию. В тот вечер они лишь напились вдрызг, но проклятое вино гореть не хотело. Юные алхимики отключились на пятой перегонке. Увлеклись малость.

Спирт покорился лишь на следующий день. Марк подготовился, принес основательную закуску и горшочек с квашеной капустой. Капуста пригодилась после седьмой перегонки, когда полученное можно было уверенно опознать как чачу. После восьмой перегонки разлитая на столе лужица впервые дала синее пламя, и Марк отложил дальнейшие испытания, потому как и в этот раз лыка не вязал. Парфюмер, впрочем, тоже.

Они продолжили днем позже. Десятая, и последняя перегонка дала градусов пятьдесят, и это стало пределом для убогой античной алхимии. Впрочем, Марк пометил себе в памяти, что надо сделать змеевик с охлаждением и, спотыкаясь, побежал на репетицию. Время поджимало. Выступление уже завтра.

Театр Помпея не знал такого столпотворения уже двадцать лет. С рассвета к портику стекались носилки, повозки и толпы пешего люда, а охрипшие глашатаи разводили руками: мест больше нет, ожидайте следующего представления. Следующего представления, впрочем, никто пока не обещал. Деньги Марк истратил почти до конца. А за то, что не истратил, был готов отчитаться перед епархией до последнего нуммия. Он кое-как внес в расходы питание для артистов, на что отец Целестин, получивший свои очки, махнул рукой. Архидьякон сидел в первом ряду и двигал их на носу туда-сюда, читая партитуру. Не приспособился еще. Мимов, этот похабный люд, святой отец всей душой не любил, а потому ожидал от них какой-нибудь непременной пакости.

Марк стоял за дощатой перегородкой и смотрел в щель на заполнявшийся амфитеатр. Сердце колотилось, как у мальчишки перед первым свиданием. Хотя, если вдуматься, свиданием все это и было. Просто очень, очень дорогим. Приглашенная им девушка сидела во втором ряду, с матерью и сестрами.

Зрители рассаживались по чину, как и заведено со времен божественного Августа. Четырнадцать первых рядов мраморных скамей, спешно очищенных от многолетнего мусора, застелили полотном и подушками. Их заняли сенаторы, щеголяющие в тогах с широкой пурпурной полосой. Рядом с ними уселись жены, увешанные драгоценностями. Все как одна со сложными прическами. Настоящие короны из кос, усиленных шиньонами, переплетены лентами и жемчужными нитями. Дабы неописуемая красота, на которую знатная дама потратила полный день, не осталась незамеченной, головы матрон прикрыты тонкими, прозрачными платками. Невероятно дорогой шелк, привезенный с востока — у каждой второй.

Чуть выше расположились священники, городские чиновники и богатые купцы, за ними теснился простой люд, а на самом верху толклись женщины и совсем уж отчаянная беднота. Рабов в театр не пустили вовсе, и у входа уже случилось несколько драк. Тут даже свободным места не хватило, хотя гигантская каменная чаша вмещала двадцать тысяч человек.

Марк отыскал взглядом семью Меммиев. Они одеты куда скромнее прочих матрон. О шелках и речи нет. Лен и тонкая шерсть. Валерия Евдоксия сидела прямо, с каменным лицом, а по бокам от нее — Флора в платке замужней дамы и Цезония, вертевшая головой по сторонам и разглядывавшая толпу с нескрываемым восторгом. Сабина, в темно-синем платье, в массивных золотых серьгах, то сцепляла пальцы в замок, то складывала их на груди. Она девица, ее голова непокрыта, а волосы распущены и убраны золотыми заколками. Марк вздохнул. Все же понятие нищеты у сенатора и пекаря немного отличаются.

Служитель у входа на сцену ударил жезлом в медный диск. Гул стих не сразу — Риму приходится заново учиться театральной тишине — но постепенно тысячи голосов слились в один нетерпеливый выдох. На помост вышел Малх в белой тунике и поднял руки.

— Высокородные сенаторы и граждане Рима! Милостью блаженнейшего епископа Бонифация, во славу господа нашего, дозволено представление, коего Город не видал многие годы. Не пантомима, но истинная трагедия! История девы Лютеции, дочери знатного рода, и того, кто явился искусить ее веру.

По рядам пробежал изумленный ропот. Кто-то из сенаторов переглянулся и саркастически хмыкнул, кто-то из простолюдинов охнул в предвкушении, а женщины наверху зашикали друг на друга, требуя у соседей заткнуться. Кого-то, судя по звуку, пришлось вытащить прочь. Марк с удовлетворением прислушался к протестующим воплям. Охрана в театре тоже обошлась недешево. Там все свои, из Субуры.

Занавеса в театре нет, и на сцене вместо него использовали легкие ширмы. Их унесли, и взорам зрителей предстали две девушки за прялкой. Тощая Лютеция с длинной белоснежной столе и рядом с ней Сабиниана. Хорошенькое личико актрисы густо накрашено. Она опустила глаза, не слишком умело перебирая нити. На ее лице отчетливо читалась скромность и некоторые признаки интеллекта. Высокое достижение для той, кто днем пляшет в похабных пантомимах, а ночью греет постель любому, кто отсыплет горсть меди.

— Сестра, — тихо заговорила Лютеция, — слышала ли ты, что вчера на форуме сказал тот странствующий проповедник? Он назвал наших богов пустыми истуканами, а единого бога — распятым и воскресшим.

— Замолчи, — испуганно оглянулась Сабиниана. — Если отец услышит, он тебя высечет, а проповедника сошлет на рудники. Такие речи в нашем доме не дозволены.

— Но я не могу забыть его слов, — Лютеция пафосно прижала руки к груди. — Он сказал, что даже раб перед этим богом равен господину, а женщина — мужчине. Разве не прекрасно это, сестра?

Валерия Евдоксия в первом ряду недовольно поджала губы, но настоящая, живая Сабина подалась вперед, не отрывая глаз от сцены. Декорация сменилась. Из-за занавеса вышел мим в гриме сурового старца — отец Лютеции. Голос его загремел на весь амфитеатр.

— Дочь моя, ты предалась безумию! — взревел он, грозно потрясая посохом. — Ты позоришь наш род перед богами предков! Я выдам тебя за старого Гнея, у которого гноятся глаза и трясутся руки, если ты не забудешь эти бредни!

— Лучше смерть, отец, — Лютеция упала на колени, — чем вера в демонов!

— Я тебя высеку, негодная! — заревел отец. — Я закую тебя в железо! На хлеб и воду посажу! Не за сенатора Гнея, за лавочника у меня пойдешь! За пекаря!

— Я не отступлюсь, — едва слышно произнесла Лютеция, но ее голос разнесся по всему театру. Акустика здесь просто бесподобная.

Получилось довольно убедительно. На галерке заголосила какая-то женщина, ей вторили еще две. Кто-то из мужчин в задних рядах выкрикнул одобрительное:

— Вот это девка!

А еще один:

— Посохом ее! Посохом! Отца ни во что ставит!

Целестин, глядя на это, крестился и качал головой, но глаз от зрелища не отводил. Отец в бешенстве удалился, свет масляных плошек, расставленных вокруг сцены, притушили, и по амфитеатру прошел смутный гул ожидания. Все знали, что дальше явится Сатана. Он уже несколько раз многообещающе выглядывал на сцену. Марк только скрипел зубами и показывал ему кулак. Это было не по плану.