Патримоний святого Петра (СИ), стр. 40

— Сам? — не поверил папа. — Или августа Пульхерия поспособствовала?

— Августа, конечно, — расхохотался префект. — В Константинополе правит женщина. Это все знают. Пришла к ней с просьбой некая Афинаида. Язычница, дочь ритора из философской школы. Ей братья долю в наследстве не отдали. Вот она августе в ноги и упала. И так свою просьбу изложила, что госпожа наша в умиление пришла. Говорила эта просительница так, что заслушаешься. Ведь ученого ритора дочь. Посмотрела на нее госпожа и возрадовалась. Та Афинаида благонравной девицей оказалась, ни одним мужем нетронутой, а еще ума необыкновенного и красоты неописуемой. В общем, у императора Феодосия скоро свадьба…

— Ушам своим не верю, — крякнул в изумлении папа. — Вот так вот с улицы зашла и императрицей вышла? Язычница? Да как августа Пульхерия на такое пошла? Она ведь христианка, благочестивейшая из женщин.

— Крестилась та Афинаида, — махнул рукой префект. — Евдокия теперь. Но ведь вы меня звали не для того, чтобы дворцовые сплетни послушать.

— Наш разговор о хлебе помнишь? — посуровел папа. — Ты назвал цену, и я согласился. В сентябре заканчивается твоя магистратура, а после император назначит тебя префектом претория (1) Италии. Он уже дал согласие. Юний Палладий скоро покинет свой пост.

— Хорошо-о…- выдохнул Петроний Максим. — Очень хорошо, святой отец. Тогда и я свое слово выполню. Вы заберете себе аннону.

— Я пока не хочу забирать аннону, — поправил его папа. — Я хочу надзирать за ней. Слишком много несправедливостей творится, Максим. Тессеры у негодных людей, когда неимущие не могут получить хлеба. Пекарям не дают зерна, но требуют с них урок. Они у меня рыдали, просили помощи. Вот прямо здесь, в этих покоях. Почто твой префект анноны беззаконие творит?

— Нет здесь беззакония, святой отец, — голос Петрония заледенел. — Ни один закон не нарушен.

— Зато справедливость нарушена, — поднял палец епископ. — Вам, молодым, свойственна легкость в делах. Вся власть зиждется на справедливости. Когда ее нет, люди бунтуют, а царства приходят в запустение. Почитай священное Писание. Там много об этом. Слуги негодные губят государей своим небрежением.

— Надеюсь, блаженнейший знает, что делает, — поднялся Петроний Максим. — Аннона не первое столетие Рим кормит. Стоит ли трогать то, что работает?

— Всему свое время, — ответил папа, — и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Почитай Екклесиаста, Максим. Просветляет.

— Зачем⁈ Тебе не только спину зацепили, но и голову?

Архидьякон Целестин смотрел на Марка, как на умалишенного. Господин распорядитель неделю провалялся дома. Рана воспалилась, пока добрался. Но, как только смог встать, наложил повязку с мазями, обмотался чистым бинтом и пошел на работу. Те идеи, что он обдумывал, валяясь на животе целую неделю, обрушились на многострадальную голову архидьякона подобно водопаду.

— Брошенные земли, — повторил Марк. — Сотни тысяч югеров. Да, из них большая часть — болота. Но ведь и пастбищ хватает, и рыбных заводей. Я, святой отец, по Аппиевой дороге проехал до Капуи и назад. Ее кое-где совсем размыло. Вброд переходить пришлось. Если бы не лошадь, я бы лодкой до Таррацины поехал. Там ведь добрые земли когда-то были, я остатки каналов видел.

— Да хоть знаешь, сколько это стоит? — рявкнул Целестин. — Август Траян последний, кто Понтинские земли в порядок смог привести. Тысячи рабов каналы копали, чистили их. Там ведь яма! Лепинские горы и высокий берег моря не дают воде уходить. Южнее Рима еще в древности леса вырубили, вот вода и потекла. Не сможет церковь такие расходы понести. Не сможет!

— Да хоть немного-то можно попробовать, — взмолился Марк. — Это земли императора. Если он их церкви подарит и иммунитет от налогов даст, можно многое сделать.

— Что ты сделаешь? — скептически смотрел на него архидьякон. — Кем? Сам пойдешь канавы рыть? Забудь про осушение той земли. Таких денег ни у кого нет.

— Можно разбой прекратить, — загнул палец Марк. — Поставить одного вожака, дать ему бенефиций. Остальных он сам перережет. А за это будет скот пасти и рыбу ловить. Там хорошие травы и рыбные ловли.

— Да ты точно спятил! — уверился архидьякон. — Иди, Марк, лечи рану. Лихорадка еще не отпустила тебя. Кстати, ты с Меммием Руфином виделся?

— Конечно, святой отец, — удивился Марк. — Я заехал к нему на виллу.

— Да я не об этом! — отмахнулся Целестин. — Он у блаженнейшего вчера был. Просил имение на церковную землю в Африке поменять. Ну, каков хитрец!

— Да неужели? — промямлил Марк, которого словно пыльным мешком по голове ударили. — Не знал, что он в Риме. И что его святость решил?

— Склонен согласиться, — понизил голос Целестин. — Это не отчуждение из корысти, а мена во имя интересов церкви. Постановление Лаодикийского собора не будет нарушено. Хотя, скажу тебе по секрету, имение велел отдать лучше, чем у Меммиев сейчас. Не в Триполитании или Нумидии. Ты осмотрел капуанские виллы? Можно там латифундию устроить?

— Можно, господин, — уверенно ответил Марк. — У Меммиев вилла крепкая, я хорошо знаю ее доходы. Соседние две управляются хуже. По-моему, вилики слишком много воруют.

— Вот и я так думаю, — горестно вздохнул Целестин. — Ты готовься, Марк. На вилле Меммиев еще один монастырь устроим. Его святость приказал обмен как можно скорее произвести. Даже и не знаю, к чему спешка такая.

— Юбилей и претура, — хмуро пояснил Марк.

— Ах вот оно что-о…- протянул архидьякон. — Теперь-то мне все понятно… Не с доходами Меммиев игры в Риме устраивать. Они его дотла разорят. Ну до чего, однако, хитрый человек…

— Сам удивляюсь, — процедил Марк. — Под Капуей еще несколько подходящих вилл есть, господин. Если их тоже поменять, все владения церкви в одно сольются. Тогда и воров-управляющих можно в шею погнать.

— Если попустит господь, — архидьякон перекрестил лоб и погрузился в изучение бумаг. Марк знал его повадки. Это означало, что разговор окончен.

Последующий рабочий день прошел как в тумане. Марк свел запасы на складах и в пекарне, изучил отчеты о выдаче милостыни, удивляясь, что цифры не уменьшаются. Как ни пристраивай людей на работу, а сирот, калек и вдов все больше становится. Идут за хлебом увечные воины, а к осени прибегут голодные дети, чьи родители померли от малярии. А ведь это цветочки еще. Марк знал, что произойдет дальше с той землей. Через сотню лет от худо-бедно работающих каналов не останется и следа, а вся Понтина превратится в гигантское болото, кишащее комарами. Хорошее такое болотце, размером тридцать миль на пятнадцать. С ней только Муссолини справится.

— Я не стану думать об этом сегодня, — вздохнул Марк. — Я подумаю об этом завтра. А сенатор хорош. Обскакал меня. Будет мне урок. Опять себя самым умным посчитал. Домой пойду, полдень уже.

Домой он не попал. Как только он вышел из Латерана, к нему бросился раб Меммиев. Марк знал его, в прошлый раз именно он управлял повозкой. Раб поклонился и произнес.

— Господин, сенатор просит вас прийти к нему. Он совсем недалеко. В доме Дециев на Большом Целии.

— Пошли, — хмуро кивнул Марк.

И впрямь, от Латеранского дворца до Целия рукой подать, четверть часа неспешной ходьбы. Впрочем, быстрая ходьба Марку сейчас недоступна. Рана ноет.

Сабина, думал он. Тут полный облом. О ней можно забыть. Меммий именно поэтому и не принял моей помощи. Разгадал замысел и все сделал сам. Так мне и надо. Нечего было про Африку говорить. Нужно было пообещать, что сниму его с крючка, и все. Вот ведь я дурак. Теперь главное, виду не подать, что он меня обошел. Порадуюсь за него, а потом долго и в подробностях буду рассказывать, что сделаю с его имением. Скажу, что в спальне келью для кающихся грешников устрою. Нет, карцер для ленивых колонов! Пусть его корежит.

— Детский сад, — вздохнул Марк, понимая, что ничего подобного не скажет. — Лицо каменное. Говорю мало. От всей души поздравляю с приобретением.