Патримоний святого Петра (СИ), стр. 34

— Пойдем, Марк, — сказал вскоре отец Евгений. — Я свой долг пастыря исполнил. И ты, я смотрю, тоже…

— Я отслужу, святой отец, — опустил голову Марк, когда за ними захлопнулась тяжелая дверь. — Должен теперь тебе.

— Пошли уже, горе, — вздохнул дьякон. — Людям помогай, не мне. Мне господь поможет. Ты хоть понимаешь, с кем связался? Дал бы тебе подзатыльник, мальчишка малоумный. Да вот нельзя, ты же у нас целый диспенсатор. На службу сейчас?

— На службу, святой отец.

'Доминик, недостойный слуга Господень, настоятель монастыря в Старых Фалериях, Марку, сыну Тита, диспенсатору вспомоществования бедным. Здравствовать.

Пишу тебе, как обещал, обо всём, что у нас творится, не тая ни доброго, ни худого, ибо ложь пред Господом и пред людьми — грех равный.

Сев начался в срок, и волы твои, слава Христу, выдержали пахоту хорошо. Земля, что пустошами лежала, оказалась тяжела. Она давно заросла сорной травой, но плуги её взяли. За неделю распахали больше, чем прежде колоны за месяц сохой ковыряли.

Не обошлось, однако, без ропота. Люди здешние сердцем прикипели к своему клочку, а к чужому скоту доверия у них нет вовсе. Иные говорили в открытую: «Не наши волы, не наш и плуг. Надорвём скотину чужую — с нас же и взыщут». Другие шептались тайно, что монастырь, дав им скот в пользование, потом отнимет и последнюю землю. Авзоний, вилик, старался их урезонить, да сам я к ним не раз выходил. Иным довольно было слова, иным — палки, а третьим — того, что соседи уже коров получили и в убытке не остались. Я еще коров обещал, так ты сделай милость, изыщи.

Хуже вышло с посевом вики и чечевицы на землях залежных. Ты писал, что зерно после них родит лучше, но народ здешний в такое не верит. Говорят: «Отцы наши сеяли пшеницу да ячмень, а вика — трава сорная, скотине только годится». Один старик, самый упрямый, кричал на сходе, что монахи хотят их голодом уморить, отдав добрую землю под негодную траву. Я терпел долго, потом сказал прямо: кто сеет вику, тому в этом году зерна церковного больше дастся, а кто упрямится — пусть сеет что хочет, только своими силами и на своем наделе. После этого немало отступилось от ропота, а иные и сами пришли просить семян. Отраднее всего то, что дело мало-помалу движется. Те, кто поначалу боялся монастырских волов пуще Врага, теперь сами просят их на день-другой сверх очереди. Косу твою здесь уже прозвали монашьим чудом, и не одна семья приходила поглядеть, как я её в руках держу.

Пришли, коли будет твоя милость, ещё немного семян вики и люпина. Трое из здешних просят для себя, а мне отказать им не с руки, покуда доверие едва народилось. И пришли, если сможешь, толкового человека, что знает толк в мельничном деле — жернов у нас один, и он уже стар. Травы у нас добрые, так сыр вышел на загляденье. Угости отца архидьякона, и сам вкуси. Еще хочу такую же косу, будем сено заготавливать. А если еще и борону дашь с железными зубьями, колоны наши рты закроют навсегда. Две бороны дай, а лучше три.

Молюсь о тебе и о деле твоём каждый день. Бог даст, к осени сам увидишь, что труд наш не пропал даром.

Да хранит тебя Господь. Доминик, недостойный настоятель обители в Старых Фалериях.'

Марк заглянул в корзину, в которой ему передали сыр, достал его и понюхал.

— Хорош, — улыбнулся он, схватил корзину и пошел в сторону покоев архидьякона.

— У себя? — спросил Марк у секретаря, и тот махнул рукой.

Отец Целестин, как водится, сидел, опустив макушку к Книге расхода и прихода, водя пальцем по бумажной странице. Мастерская понемногу заработала, выдавая на-гора первую продукцию. Правда, шла она пока на свои же нужды, и Марк от этого не получил ничего, ни нуммия. Но не унывал, надеясь на будущее.

— Чего тебе? — не поднимая головы, спросил Целестин.

— Первый сыр из Фалерий прислали, святой отец, — Марк поставил корзину на стол. — Извольте отведать.

— И отведаю, — оживился тот, достал нож и лихо отхватил немалый кусок. Прожевал и довольно прищурился. — Вкусный сыр. Одобряю.

— Десять коров нужно, — выпалил Марк. — И мельницу поставить. Ну, и инструмент по мелочи. Косы, бороны…

— Да как я тебе столько дам? — возмутился Целестин. — А остальные виллы?

— А остальные обождут, — хладнокровно ответил Марк. — Пока толк только в монастыре и вижу. Лучше на него все потратить, чем виллам Лация отдать.

— Может, ты и прав, — Целестин замолчал, теребя в задумчивости мочку уха. — За одним большим хозяйством и пригляд проще. Виллу Прокула я покупаю. Не нашел наш адвокат залогов. А повинности перед курией из цены вычтем. Взамен старик хорошую плату за эмфитевзис получит, и в своем доме жить будет до самой смерти. А как немощен станет, то и уход.

— Как прикажет господин, — склонил голову Марк. — Вам виднее. Тогда тем более стоит туда коров дать. Пока колонов нет, сделаем там общественное поле. Пусть люди испробуют, как вместе землю пахать.

— Согласен, — улыбнулся Целестин. — Когда читаю отчеты с Кампанских вилл, хочу туда не коров, а стражу с палками послать. А иногда и палача с плетью.

— Приведем в чувство, святой отец, — пообещал Марк. — Мне в Кампанию по делам нужно будет. Я заеду, проверю их. Дозволите мельницу в Фалериях поставить? Я в тамошнем пруду еще и рыбу разведу. А монастырь за помол свою долю возьмет.

— Ставь, — кивнул Целестин. — Людное место будет, там же дорога рядом. Где монастырь, там странноприимный дом. Пригодится мельница. В следующем году Доминик начнет церковь строить. Но на это я денег уже не дам. Из своих пусть.

— Спасибо, святой отец! — обрадовался Марк. — Сейчас же в Фалерии отпишусь. Пойду я!

— Стой! — скомандовал Целестин. — Напиши, чтобы он еще под десяток семей дома построил. Есть кого послать. А сыр оставь. Я им его блаженство угощу. Ладно, не смотри на меня так. Так и быть, отрежь себе кусок. Меньше! Вот наглец! Еще меньше! Вот так…

Привычные вечерние посиделки с Севером в этот день не задались. Обычно он, как подопьет, хвалился благочестием жены и радовался успехами дочери. Марк знал по дням, как его крестница кушала, какие звуки издавала и сколько пеленок пришлось постирать. А уж когда она сама села, Север напился на радостях. Ничего важнее для него в этой жизни не было. Он даже драться бросил, проявляя несвойственное для него миролюбие. Марк понял почему. Есть теперь африканскому отморозку, для кого жить. Но сегодня он хмур, и даже выпитый кувшин не мог развязать ему язык. Север отвечал односложно и неохотно.

— Да что с тобой, брат? — не выдержал Марк. — Я тебя обидел чем? Ты только скажи.

— Да дела в пекарне плохие, — опустил плечи Север. — Один раб помер, второй кровью харкает. Две печи у нас, а что с того толку! Только урок большой. Коллегия задушила уже. В этом месяце зерна вообще не дали, а урок потребовали. Сказали, сами купите в счет повинности. В таблицах поставили долг, и все. Вчера не было долга, а сегодня есть. Вот как так можно? Попробовали оспорить, так префект анноны даже слушать не стал. Тоже говорит, что у нас повинность. Хрисаргир, мол, не платите, так давайте хлеб.

— У меня половина доходов пекарни Децимы, — сразу все понял Марк, — а денег я туда ни нуммия не вложил. Нет у меня больше доли. Дарю крестнице.

— Не приму, — замотал башкой Север.

— Ты Писание забыл? — встряхнул его Марк за плечи. — Книга Бытия! «Тогда Исав сказал: 'У меня много, брат мой; пусть будет твоё у тебя».

— Спасибо, Марк, — прослезился Север и полез обниматься. — Децима молится за сына, плачет день и ночь. Долю пекарскую проклинает. Если опять перебой с зерном случится, нас аннона до костей обглодает. Стонут все. Писцы и весовщики поборами разорили, а теперь и урок из своего зерна сдавать требуют. Совсем совесть потеряли.

— Так уже было раньше, — хмуро ответил Марк. — Аннона говорит, что за хлебное снабжение Города отвечает пекарь. За это ему привилегии положены.

— Это какие еще привилегии? — не поверил Север. — Я кроме повинностей и не видел ничего.