Патримоний святого Петра (СИ), стр. 16

1 Багауды — участники антиримского освободительного движения, охватившего северо-западную Галлию, а потом и северо-восточную Испанию. В это время восстание набирало обороты, а между Сеной и Луарой появлялись целые области, не контролируемые центральной властью. Восстание было подавлено в 450-х годах.

Глава 8

'Карин, сын Лампадия, вилик Альбанского имения, почтенному Марку, сыну Тита, диспенсатору, здравствовать.

Колоны уже вышли на пахоту. Земля после дождей хороша, но рук ныне не хватает. Я поговорил с соседями: люди готовы работать у нас подённо за хлеб и зерно, а кто пожелает — за установленную тобою плату вином и маслом. Думаю, сейчас так будет выгоднее. Колонов нельзя надолго отрывать от своих наделов, а держать лишних людей ради нескольких недель работы нет смысла. Подёнщиков же можно взять на пахоту, потом отпустить и снова собрать к прополке и сбору винограда.

Виноградник после зимы в порядке. Лозы обрезаем, террасы поправили. Верхняя канава ещё забита илом; велел очистить её до следующего дождя. У мельника сломался жернов, поэтому зерно пока возят в соседнее селение. Овцы начали ягниться. Сена хватит до новой травы, если весна не затянется.

Напиши, одобряешь ли такой порядок.

Карин, вилик Альбанского имения'.

Марк отложил таблицу и задумался. Ни слова про товарищество крестьян. Напротив, мягко, но настойчиво проталкивается мысль, что поденщики выгоднее. Может, это и так, требуется осмысление. Нигде идея с сельскохозяйственным кооперативом не взлетела. Крестьяне заскорузлы, как недельная портянка. Их жизнь не подразумевает экспериментов. Потому как сегодня ты экспериментируешь, а завтра взял и с голоду помер.

— Значит, придется промежуточные формы изобретать, — вздохнул Марк. — Допустим, волы и дорогостоящий инвентарь останутся церковными, но крестьяне будут за них платить. А как платить? Зерном? Кто ухаживать за скотом будет, если он церковный? А если вол помрет, чей убыток? Нет, не пойдет…

Куцего жизненного опыта реципиента не хватало, а память человека прошлого оказалась ожидаемо пуста. Марк двадцать первого века вырос в городе, и представление о деревенской жизни получал только во время визитов к бабуле. От тех визитов он помнит густой, не слишком приятный запах парного молока и процесс изготовления домашней колбасы, копченной на яблочных пнях.

— Да что я грущу? — сказал Марк потолку. — Есть старинный обычай у всех чиновников. Помнится, матушка рассказывала, как им велели заполнить форму отчета, но самой формы не дали. Наивные провинциалы послали ту, что придумали на ходу. А в головной конторе посмотрели, да и выбрали наиболее удачную. Вот и я поступлю так же. Ну чем я хуже? Вилики куда лучше знают, что делать. Начнем с Крустумерия.

'Марк, сын Тита, диспенсатор, Анфиму, вилику в Крустумерии. Здравствовать.

Я доволен твоими стараниями, Анфим. Землю колонов пока делить не станем, не время. Но коли пахота прошла удачно, собери людей и спроси, а хотят ли они дальше пользоваться волами и плугами церкви. Если хотят, то церковь готова передать их товариществу для выкупа. Сроком на пять лет. Если не хотят, напиши, тогда все это альбанская вилла получит. А ежели они знают, как иначе пользоваться общими волами, пастбищами и чужими плугами, доведи мне. Я внимательнейшим образом это рассмотрю…'

Я не буду думать об этом сегодня, вздохнул Марк, я подумаю об этом завтра. Сегодня у меня на повестке пять сумасшедших баб, которые впервые в жизни узнали, что мир не крутится вокруг их особ. Всю голову сломал, но что с ними делать, не знаю…

Сабина сидела у окошка, приглядывая за маленькой сестрой, визжащей от восторга. Игру в орехи юная госпожа освоила вмиг, а уличных мальчишек она не боялась, потому что в медный нуммий их не ставила. Кто она и кто они? Сабина жутко завидовала младшей сестре. Им с Флорой мать категорически запретила выходить из дому, а уж Летиции — тем более. Они так и сидели в пропахшей ладаном квартире и рукодельничали, как и положено благородным дамам. Ткать тут не на чем. Флора и Летиция сучили нить, а Сабина вышивала платок. Женщины из простонародья ткут ради хлеба. Благородная матрона — ради добродетели. Женщины Субуры… У Сабины даже слов не находилось, чтобы описать их вульгарные манеры.

— Да провались ты, дура, лихоманкой побитая! — голосила уже знакомая ей Евфимия.

— Сама дура! — визжала баба с пятого этажа соседнего дома. — Убей тебя гром! Лопни твои глаза завистливые, болотная ты жаба!

— Я жаба? Да на себя посмотри!

Такое тут случалось регулярно, что, впрочем, совершенно не мешало этим же бабам через час обсудить идущего под их окнами прохожего. Впрочем, основной темой для разговоров здесь был роман известной всей Субуре шлюхи Зои и бывшего гладиатора Купидона. Почтенные замужние дамы гадали, а возьмет ли означенный гладиатор ее в жены или бросит. Евфимия считала, что нипочем не возьмет. А Мириам, что жила напротив, предполагала обратное. Она подслушала, какие охи и вздохи раздаются за дверью, и пришла к выводу, что Зоя к своему ухажеру неравнодушна. Данный вывод Мириам сделала, потому что рядом с означенной Зоей живет давно, и вздохи ее различает в мельчайших деталях. Когда соседка с клиентом притворялась, вздыхала совсем не так. Не иначе, влюбилась.

Сабина сидела пунцовая от стыда, но не пропускала из бабьей болтовни ни словечка. К Евфимии и Мириам присоединилось еще несколько соседок, отчего девушка узнала столько скрываемых обычно подробностей, что ей захотелось лечь на тюфяк и спрятать голову под подушку. Но ей велено приглядывать за маленькой сестрой… Почему-то Сабина не попросила Флору сменить ее, а мужественно сидела у окошка и слушала субуранские сплетни развесив уши.

— Матушка, — спросила вдруг Сабина. — А разве публичную женщину могут в жены взять? Это ведь позор.

— Почему нет? — ответила Евдоксия. — Муж гладиатор — позор не меньший. Они равны в глазах людей. Они оба «бесчестные», отбросы. Гладиатор не может упрекнуть ее прошлым. Его собственное прошлое не менее грязное. Он бывший раб, предназначенный на убой.

— Здесь все такое необычное, матушка, — вздохнула Сабина и выглянула в окно, чтобы посмотреть, как там сестра. Она уже знала, как зовут детей, что играли под окном. Служанка Фрина ей все рассказала.

— Промазал! — хохотала босоногая Цезония. — Ну, сейчас я покажу вам, олухи!

— Ты за языком следи, мелочь? — опасно сверкнул глазами Симеон, сын грузчика Зенона. Такой же крепыш и тугодум, как отец, он был силен, но не слишком ловок.

— Эй, эй! — втиснулся Франк. — Не трогай ее. Это старшего гости.

— Пусть рот на замке держит, — засопел Сименон. — А то не посмотрю, что гости, огрею от души.

— Бе-бе-бе!

Цезония показала здоровяку язык, взяла у Франка камень, прицелилась и запустила его по плитам мостовой. Камень прошуршал и выбил орехи за границу круга.

— У меня три! Три! Ну разве ты не олух? Косорукий олух!

— Все, конец тебе, наглая лягушка! — побагровел Симеон и поднял кулак

Цезония не двинулась с места, глядя на него без малейшего страха. Она до самого конца не верила, что с ней может такое случится. Ведь тогда здесь всех накажут.

— Уходи! — Франк перехватил руку товарища и хмуро посмотрело на девочку. — Тут с тобой играть не будут.

— Но я хочу, — топнула та босой ножкой. — Играйте! Я велю!

— Беги домой, — шепнул Франк. — Богом прошу. Поколотят ведь.

— Меня? — захлопала глазками Цезония. — Поколотят? Да ты хоть знаешь, кто мы?

— Знаем, — захохотали мальчишки. — Голодранцы из Галлии. Нищие! Из милости в церкви приют получили. А еще строите из себя недотрог. Думаешь, Марк вас до старости кормить будет? Твои сестры и мать скоро в лупанарий пойдут. Вот мы посмеемся!

Цезония покраснела, кусая губы, но когда брошенный комок ослиного дерьма испачкал ее платьице, заревела в голос и бросилась в дом. Злой хохот уличных мальчишек раздался ей вслед. Еще один комок дерьма догнал ее у самой инсулы и ударил промеж лопаток.