Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ), стр. 29

— Александр Сергеевич, — начал Орлов. Голос его звучал с той осторожной ровностью, какой человек прикрывает дрожь. — Прости, что без предупреждения. Я по-соседски. Подумал, нам, старикам, давно пора поговорить без посредников.

— По-соседски, — благодушно протянул Воронов, разглядывая собеседника поверх бокала, как кот разглядывает мышь, забредшую к нему в миску. — Это ты хорошо придумал, Илюша. Садись, наливай. У меня тут как раз коньяк двухсотлетний скучает.

— Я при исполнении, — машинально отказался целитель. Старая привычка. Светлым пить нельзя — алкоголь мутит дар.

— Брось. Какое исполнение в твоём положении.

Орлов вздрогнул, будто его ткнули иглой в больное.

Себастьян, бесшумно сменивший остывший эспрессо на свежий, отметил про себя занятную деталь. Старый лис Воронов даже не пытался изображать радушие всерьёз. Он играл с гостем в открытую, и оба это понимали. Орлов звонил не «по-соседски». Орлов звонил, потому что ему было больше некуда.

Целитель помолчал, собираясь с духом, и наконец подобрался к тому, ради чего звонил.

— Я, собственно, хотел спросить… — Он запнулся. — Про Дарину. Ты ведь знаешь, где она?

— Знаю, — кивнул Воронов. — В Эдеме. Где ж ей ещё быть.

То, что случилось дальше, Себастьян наблюдал с профессиональной отстранённостью хирурга, присутствующего на вскрытии. Плотину прорвало не сразу — сначала пошла тонкая струйка, потом трещина поползла шире.

— Мы ведь всё для неё сделали, — заговорил Орлов, и спокойствие в его голосе наконец дало сбой. — Лучшее образование. Договорённость с Зарецкими — а это, между прочим, был союз, который спас бы клан, понимаешь? Я отдавал ей будущее на блюде. А она…

Он осёкся, сжал кулаки.

— А она обрезала волосы, как кающаяся, плюнула мне под ноги, прокляла родного отца и ушла к нему. К твоему внуку. Добровольно. — Голос Орлова сел до хриплого шёпота. — Ты знаешь, чем она там занимается, Саша? Моя девочка, которую я учил сращивать кости и снимать боль… теперь сидит в его подвалах и режет людей по его слову. Уже не лечит, а режет. Он взял лучшего целителя, какого я выпестовал за всю жизнь, и сделал из неё… скальпель в своей руке.

Себастьян стоял неподвижно и слушал. Слово «скальпель» отозвалось в нём профессиональным уважением. Он и сам был, по сути, скальпелем в руках Лорда и чести в этом видел больше, чем где бы то ни было ещё. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Дворецкие не комментируют семейные драмы.

Куда любопытнее была одна деталь, которую целитель, кажется, не замечал в себе сам. Он клеймил дочь чудовищем, он захлёбывался обидой — а в самой глубине его дрожащего голоса, под всей этой болью, проскальзывала тончайшая нота, очень похожая на зависть. Дарина была жива, сильна. Дарина выбрала сторону. А он, патриарх Светлого клана, сидел перед экраном и трясся, не зная, доживёт ли его род до зимы.

И тут старый лис точно и без замаха нанёс свой удар, как всегда били Вороновы.

— Хочешь, скажу тебе правду, Илюша? — Голос Патриарха стал почти отеческим, и от этого тона по спине Себастьяна, человека малочувствительного, прошёл лёгкий холодок. — Твоя Дарина не сошла с ума. Она просто прозрела раньше тебя. Поняла одну простую вещь: мой внук — не человек. Он то, чему молятся. А ты всё ещё стоишь на коленях и бьёшь поклоны правилам, которых больше нет.

Орлов молчал, и Себастьян видел, как в немолодом лице целителя что-то надламывается окончательно.

— Хочешь, чтобы твой клан пережил эту зиму? — продолжил Воронов уже без всякой ласки, голосом, в котором лязгнул металл. — Забудь про «нейтралитет» и про «и нашим, и вашим». Хочешь выжить по-настоящему? Тогда бросай свой особняк и приезжай ко мне. Сейчас же. Сегодня! Будем вместе готовить Большой Совет. И тогда ты докажешь свою преданность делом.

Связь оборвалась. Орлов даже не успел толком ответить — да ответ и не требовался. Они оба знали, что он приедет. Загнанному зверю всегда кажется, будто это он сам выбрал ту единственную нору, в которую его загнали.

Патриарх Воронов откинулся в кресле, очень довольный собой, и наконец вспомнил про забившегося в угол министра.

— Видал, как надо? — подмигнул он Себастьяну, словно тот был его сообщником. В известном смысле так оно и было. — К ужину у нас будет гость. Светлый-пресветлый. Достань-ка ту бутылку, что я берегу. Двухсотлетнюю.

Себастьян склонил голову ровно на положенные градусы.

— Уже несу, ваша светлость.

Он направился к погребу, мысленно прикидывая, сколько именно понадобится коньяка, чтобы превратить столп нейтралитета в руины. По его расчётам выходило, что одной бутылки не хватит. Что ж. В этом доме запас всегда держали с избытком — на любой исход.

К вечеру резиденция притихла. Слуги были отосланы, окна зашторены, и в малой столовой остались четверо: Патриарх Воронов во главе стола, напротив — приехавший, как и было предсказано, Орлов, в углу — всеми забытый, но так и не отпущенный министр культуры, и Себастьян, неподвижной тенью у буфета.

На столе, в центре, стояла пузатая бутылка тёмного стекла. Тот самый двухсотлетний коньяк. Воронов выставил её не для угощения. Он выставил её как орудие.

Себастьян знал об этом коньяке две вещи. Первая: бутылка стоила дороже иного загородного особняка. Вторая, куда более важная: целителям Светлых кланов спиртное противопоказано в принципе. Алкоголь мутит дар, расшатывает те самые тонкие настройки, на которых держится их магия. Орлов знал это лучше всех. И жена его знала — Себастьян готов был поставить ту самую бутылку против медной пуговицы, что перед выездом супруга вынесла целителю мозг по поводу его печени, давления и недопустимости застолий с этим страшным человеком.

И тем не менее первую рюмку Орлов выпил сам, причем молча и до дна. Так пьют не от радости. Так пьют, чтобы хоть на минуту перестать слышать собственные мысли.

Себастьян бесшумно скользнул к столу и наполнил рюмку снова.

Дальше всё пошло по нотам, которые Себастьян знал наизусть. Воронов не торопился и силой ничего не вливал. Он обхаживал гостя, как обхаживают пугливую дичь. Первый тост подняли за старые добрые времена, которых на деле никогда не было. Второй — за здоровье, что в данной компании звучало почти издевательством. К третьему Орлов уже говорил чуть громче, чем подобает осторожному политику, и руки его заметно потеплели.

Себастьян подливал. Это была его партия в этом дуэте, и он вёл её безупречно. Рюмка не пустовала ни секунды, но и не переполнялась, наполняясь будто сама собой, без видимого участия чьей-либо руки. Хороший дворецкий должен быть невидим. А хороший дворецкий, спаивающий по приказу Светлого Патриарха, — невидим вдвойне.

Маски сходили с целителя медленно, слой за слоем. Сначала ушла осторожность дипломата. Потом — благообразная сдержанность врача. К пятой или шестой рюмке столп нейтралитета за столом попросту исчез. Остался просто немолодой, смертельно уставший человек, которого полжизни душил собственный галстук. И галстук этот наконец дал слабину.

И тогда плотину снесло окончательно.

— Знаешь, что самое смешное, Саша? — Орлов уставился в рюмку, и голос его наконец сорвался с цепи. — Я ведь всю жизнь считал себя хорошим человеком. Светлый целитель. Добренький доктор, который никому не отказывает. — Он издал короткий смешок. — Полжизни, Саша. Полжизни я латал этих ублюдков. Вытаскивал с того света их пропитые печени, их жирные сердца, чтобы они наутро вставали с койки — и шли воровать из казны дальше. Я сшивал министра, который через неделю подписывал указ, гробивший сотни таких, как я. И улыбался, берря плату. Называл это «нейтралитетом».

Он залпом опрокинул рюмку и грохнул ею об стол.

— Святой! Я играл в святого, понимаешь⁈ А надо было резать. С самого начала эту гниль надо было резать под корень. — Глаза целителя, мутные от коньяка, вдруг полыхнули совершенно трезвой яростью. — Моя дочь это поняла. Девчонка, а поняла то, до чего я так и не дошел. И твой внук понял. Этот мир не вылечить, Саша! Его поздно лечить! Его надо выжигать дотла!