Унесённые ветром, стр. 65

Ходили упорные слухи, что капитан Батлер – один из искуснейших лоцманов на всём Юге, человек исключительного хладнокровия и бесстрашия. Выросший в Чарлстоне, он досконально знал каждую мель, каждый прилив и каждый укромный залив на каролинском побережье и чувствовал себя так же уверенно в водах Уилмингтона. Он ни разу не потерял судна и ни разу не был вынужден избавляться от груза, сбрасывая его в море. В начале военных действий он словно возник из ниоткуда, обладая капиталом, достаточным для покупки небольшого быстроходного судна, а теперь, когда контрабандные товары приносили до двух тысяч процентов прибыли с каждого рейса, он владел уже четырьмя такими кораблями. Он нанимал лучших лоцманов и платил им баснословные суммы, и те в безлунные ночи бесшумно проскальзывали мимо заслонов врага, увозя хлопок в Нассау, Англию и Канаду. Британские мануфактуры задыхались без сырья, рабочие терпели лишения, и любой контрабандист, сумевший ускользнуть от янки, мог диктовать в Ливерпуле свои условия. Кораблям Ретта сопутствовала невероятная удача как при вывозе хлопка, так и при доставке того, в чем Конфедерация испытывала острую нужду. Да, дамам казалось, что ради столь храброго человека можно предать забвению и простить многое.

К тому же он обладал эффектной внешностью, заставлявшей людей невольно оборачиваться ему вслед. Он не скупился на расходы, разъезжал на диком вороном жеребце и носил костюмы, сшитые по последнему слову моды и сидевшие на нем безупречно. Одного этого было достаточно, чтобы приковывать к нему взоры: мундиры офицеров к тому времени успели выцвести и пообтрепаться, а штатские, даже надев самое лучшее, демонстрировали миру искусную штопку и заплаты. Скарлетт казалось, что ей еще не доводилось видеть столь элегантных брюк: палевых, в мелкую клетку, в яркую шотландку или со сложным узором. Его жилеты были просто восхитительны, особенно тот, из белого муара, украшенный крошечными вышитыми розовыми бутонами. Причем носил он всё это с такой непринужденной грацией, словно вовсе не замечал собственного великолепия.

Немногие дамы могли устоять перед его обаянием, когда он соизволял им воспользоваться, и со временем даже миссис Мерривезер сдалась и пригласила его на воскресный обед.

Мейбелл Мерривезер собиралась обвенчаться со своим избранником, маленьким зуавом Рене Пикаром, как только тот получит очередное увольнение. Она проливала слезы всякий раз, когда речь заходила о торжестве, потому что с детских лет грезила о венчании в белом атласе, а найти его в пределах Конфедерации было теперь невозможно. Одолжить платье у подруг тоже не представлялось возможным: все старые атласные наряды давно пошли на изготовление боевых знамен. Тщетно патриотичная миссис Мерривезер укоряла дочь, напоминая, что невесте Конфедерации более пристало облачиться в скромное домотканое полотно. Мейбелл желала только атлас. Она была готова – и даже гордилась этим – обходиться без шпилек, дорогих туфель, сладостей и чая ради Дела Юга, но свадебное платье должно было быть атласным.

Узнав об этом от Мелани, Ретт доставил из Англии несколько ярдов ослепительного белого атласа и тончайшую кружевную фату, преподнеся всё это Мейбелл в качестве свадебного дара. Сделал он это так изящно, что о плате не могло быть и речи, а Мейбелл пришла в такой неописуемый восторг, что едва не расцеловала его. Миссис Мерривезер прекрасно сознавала, что столь дорогостоящий подарок – да еще и платье! – вещь в высшей степени предосудительная, но не нашла в себе сил отказаться, когда Ретт в самых изысканных выражениях заявил, что ни одно сокровище не будет слишком дорогим для украшения невесты одного из самых доблестных наших героев. В итоге миссис Мерривезер пригласила его на обед, рассудив, что это приглашение с лихвой окупает его щедрость.

Он не только привез Мейбелл атлас, но и дал ценные советы касательно самого фасона. Ретт поведал, что в нынешнем парижском сезоне обручи кринолинов стали шире, а юбки – заметно короче; рюши вышли из моды, уступив место фестонам, открывающим плетеные нижние юбки. Он также заметил, что на улицах французской столицы ему не встретилось ни одной пары панталон, из чего он заключил, что они окончательно «устарели». Позже миссис Мерривезер призналась миссис Элсинг: ей показалось, что дай она ему волю, и он принялся бы в деталях расписывать, какое именно белье предпочитают парижанки.

Если бы он не обладал столь ярко выраженной мужественностью, его способность удерживать в памяти тонкости модных фасонов, шляпок и причесок сочли бы за крайнее проявление женственности. Дамы всякий раз чувствовали некоторую неловкость, осаждая его вопросами, и всё же не могли удержаться. Они оказались отрезанными от мира моды подобно потерпевшим кораблекрушение: журналы прорывались сквозь блокаду крайне редко. Им было неизвестно – а вдруг во Франции дамы уже бреют головы и носят меховые шапки? – и потому цепкая память Ретта на всякие модные пустяки служила великолепным подспорьем. Он подмечал и запоминал всё то, что так дорого сердцу женщины, и после каждого заграничного вояжа неизменно оказывался в кругу дам. Он рассказывал им, что шляпки в этом году уменьшились в размерах и сидят выше, почти открывая затылок; что перья теперь вытеснили цветы; что императрица Франции больше не носит шиньонов для вечерних выходов, предпочитая укладывать волосы на самой макушке, полностью открывая уши; и что декольте на вечерних туалетах вновь стали до неприличия глубокими.

На протяжении нескольких месяцев он оставался самой заметной и притягательной фигурой в городе, невзирая на свою сомнительную славу и ползущие слухи о том, что помимо прорыва блокады он промышляет спекуляцией продовольствием.

Впрочем, недоброжелатели поговаривали, что после каждого его визита в Атланту цены немедленно подскакивают на пять долларов. И всё же, даже при таком скрытом недовольстве, он вполне мог бы сохранить свое положение, если бы сам того пожелал. Но в нем, казалось, пробудилась намеренная тяга задевать окружающих: едва вкусив общество благопристойных и пылких патриотов, едва завоевав их почтение и невольную симпатию, он вдруг принялся – словно нарочно – оскорблять их чувства. Он наглядно демонстрировал, что всё его приличное поведение было лишь скучным спектаклем, который перестал его забавлять.

Складывалось впечатление, что он питает глубокое, холодное презрение ко всему южному – и в особенности к самой Конфедерации – и вовсе не намерен этого таить. Именно его дерзкие суждения о государстве заставили Атланту сначала онеметь от изумления, затем холодно выслушивать и, наконец, вспыхнуть праведным гневом. К концу 1862 года мужчины стали отвечать на его приветствия подчеркнуто сухими поклонами, а дамы спешили подозвать к себе дочерей, едва он переступал порог гостиной.

Похоже, ему доставляло особое удовольствие не только ранить искреннюю веру горожан в их Правое Дело, но и выставлять себя в самом дурном свете. Когда люди из лучших побуждений восхищались его отвагой как контрабандиста, он с невозмутимостью отвечал, что всегда дрожит от страха в минуты опасности – точно так же, как и наши доблестные мальчики на передовой. Всем было известно, что в армии Юга трусов нет, и именно поэтому такие слова задевали особенно больно. О солдатах он неизменно говорил: «наши храбрые юноши» или «наши герои в серых мундирах», – но произносил это с таким выражением, что в словах слышалось одно лишь издевательство. Когда восторженные барышни, надеясь на флирт, благодарили его как героя, сражающегося ради них, он кланялся и заявлял, что это заблуждение: за вознаграждение подобного размера он с тем же рвением готов был бы возить товары и для северянок.

С того самого вечера на базаре, когда Скарлетт впервые встретила его в Атланте, он беседовал с ней в подобном ключе; но теперь в его речах со всеми стала слышаться тонкая, едва прикрытая насмешка. Когда его хвалили за заслуги перед родиной, он неизменно отвечал, что прорыв блокады для него – просто доходное дело. А если бы на государственных поставках можно было заработать столько же, добавлял он, неторопливо оглядывая тех, кто как раз наживался на контрактах, – то он давно бы бросил рискованные плавания и принялся бы продавать Конфедерации негодное сукно, песок вместо сахара, испорченную муку и гнилую кожу.