Унесённые ветром, стр. 49
С улицы донеслась дробь барабанов и приветственные выкрики. Запел горн, чей-то властный голос рявкнул команду, и в следующую секунду внутренняя гвардия и отряды милиции загрохотали по лестнице, заполняя зал. В гвардии служили совсем еще мальчишки, с упоением играющие в войну и грезящие о Виргинии, и седобородые старики, маршировавшие в форме в лучах славы своих сыновей на фронте. В милиции же преобладали мужчины средних лет; они держались уже не так браво, как молодежь, и в толпе уже слышался шепот – отчего же они до сих пор не в армии генерала Ли?
В зале стало невообразимо тесно. Еще недавно он казался просторным, а теперь был набит до отказа и пропитан летними ароматами саше, одеколона и воска лавровых свечей. Гул голосов стал таким плотным, что разобрать слова было невозможно. Старый Леви, уловив общее возбуждение, оборвал вальс на полуслове, ударил смычком – и оркестр грянул «Синий флаг с одинокой звездой».
Сотни людей подхватили мелодию, превращая песню в громовой боевой клич. Горнист гвардии подхватил припев, и высокие серебряные звуки взвились над залом, заставляя сердца трепетать, а по коже пробегать холодок восторга:
Когда они перешли ко второму куплету, Скарлетт вдруг услышала над собой чистое сопрано Мелани – пронзительное и волнующее, словно голос самого горна. Мелли стояла, скрестив руки на груди и закрыв глаза, а по ее щекам катились крошечные слезинки. Когда музыка смолкла, она чуть виновато улыбнулась Скарлетт и промокнула глаза платком.
– Я так счастлива, – прошептала она, – и так горжусь нашими мальчиками, что слезы сами льются.
В ее глазах светилось некое глубокое, почти фанатичное чувство, на миг сделавшее ее лицо по-настоящему прекрасным. Тот же огонь горел и в глазах других женщин: слезы гордости на морщинистых или юных щеках, сияющие улыбки, обращенные к своим мужчинам. Все они в этот миг были ослепительны – той красотой, что преображает любую женщину, когда она чувствует себя защищенной и любимой.
Они верили в своих мужчин безраздельно. Как могла беда коснуться их, пока между ними и врагом стояла эта несокрушимая серая стена? На всем белом свете не найти было героев более безрассудных и галантных. И как могла победа не венчать столь правое Дело? Они служили ему сердцем и руками, они готовы были отдать ради него самое дорогое – и принять утрату с той же гордостью, с какой мужчины несли свои знамена.
То был прилив небывалой преданности всей Конфедерации, ведь триумф казался совсем близким. Победы Джексона и разгром северян под Ричмондом подтверждали это. Еще одно усилие – и янки падут на колени, моля о мире. Еще одна битва – и война закончена!
Разумеется, в тылу оставались пустые кресла и могилы у далеких ручьев Виргинии. Но разве это слишком высокая цена? Трудности с шелком, чаем и сахаром лишь давали повод для шуток, а контрабандисти, привозившие припасы под носом у врага, делали обладание этими вещами еще слаще. Скоро флот снимет блокаду, гавани откроются, а Англия непременно вступит в войну, ведь ее фабрики задыхаются без южного хлопка. К тому же британская аристократия просто обязана поддержать равных себе против этих дельцов с Севера.
Женщины смеялись, шелестели шелковыми платьями и смотрели на своих героев с разрывающим грудь чувством. Любовь, обретенная перед лицом смерти, была вдвойне сладостной.
Скарлетт поначалу тоже поддалась этому восторгу: она наконец-то была на празднике! Но постепенно, вглядываясь в одухотворенные лица вокруг, она почувствовала, как радость испаряется. Каждая женщина в зале была охвачена пламенем, которого она сама не ощущала. Это сбивало с толку и давило на нее. Зал перестал казаться прекрасным, а лица девушек – блестящими. Весь этот «белый жар» преданности Делу вдруг показался ей… просто нелепым.
И внезапно Скарлетт осознала нечто такое, отчего ее рот приоткрылся в изумлении: она не разделяла ни этой яростной гордости, ни жажды самопожертвования. Еще до того, как страх заставил ее подумать: «Нет, это грешно, так нельзя!», правда уже оформилась в ее голове. Дело само по себе ровным счетом ничего для нее не значило. Ей до смерти надоело слушать речи, произносимые с этим фанатичным блеском в глазах. Война не казалась ей священной – лишь досадной помехой, которая губит мужчин, пожирает деньги и лишает ее привычной роскоши. Она смертельно устала от бесконечного вязания и щипания корпии, от которой грубеет кожа. И, видит Бог, как же ей опротивел госпиталь! Ее мутило от тошнотворного запаха гнили и бесконечных стонов; ей было невыносимо смотреть на лица, по которым уже скользнула тень близкой смерти.
Она украдкой огляделась, пока эти кощунственные, изменнические мысли проносились в ее уме, опасаясь, как бы кто-нибудь не прочел их по ее лицу. О, отчего она не может чувствовать то же, что и все эти женщины! Они были искренни и цельны в своей преданности Делу. Они действительно верили в каждое слово и каждое действие. И если бы хоть кто-нибудь заподозрил, что она… Нет, нет, никто не должен этого узнать! Она обязана и впредь притворяться, будто в ней живет тот же восторг и гордость за Дело, которых она на самом деле не ощущает. Ей нужно играть роль вдовы офицера Конфедерации, мужественно несущей свое горе; вдовы, чье сердце покоится в могиле; вдовы, убежденной, что смерть мужа – ничто, если она приблизила торжество Юга.
Почему же она так разительно отличалась от этих любящих женщин? Никого и ничего она не смогла бы любить столь бескорыстно, как они. Какое странное, гнетущее одиночество! А ведь прежде она никогда в жизни не была одинока – ни телом, ни душой. Поначалу она попыталась задушить эти мысли, но жесткая, бескомпромиссная честность перед собой, лежавшая в самой основе ее натуры, не позволила этого сделать. И потому, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани обслуживали покупателей, подходивших к их прилавку, ее ум напряженно трудился, стараясь оправдать ее перед самой собой – а с этой задачей она обычно справлялась без труда.
Другие женщины просто глупы и истеричны в своих разговорах о патриотизме, а мужчины ничуть не лучше со своими речами о жизненно важных вопросах и правах штатов. Только она одна, Скарлетт О’Хара Гамильтон, сохранила настоящий, крепкий ирландский практический ум. Она не собирается выставлять себя дурой ради Дела, но и не станет признаваться вслух в своих истинных чувствах. У нее достаточно здравого смысла, чтобы смотреть на обстоятельства здраво, и никто никогда не узнает, что она думает на самом деле.
Как бы изумились все присутствующие, если бы узнали ее подлинные мысли! Как бы они ужаснулись, если бы она вдруг взошла на эстраду и во всеуслышание заявила, что войну давно пора прекратить, чтобы все разъехались по домам, занялись своим хлопком, устраивали балы, принимали кавалеров и могли носить сколько угодно светло-зеленых платьев.
На миг это самооправдание ободрило ее, но она все равно продолжала смотреть на зал с неприязнью. Прилавок сестер Маклюр был почти незаметен, как и обещала миссис Мерривезер, и нередко проходили долгие минуты, когда к ним никто не подходил. Скарлетт оставалось лишь с завистью глядеть на счастливую толпу. Мелани чувствовала ее угрюмость, но, приписывая ее тоске по Чарльзу, не пыталась заводить разговор. Она тихо возилась с разложенными вещами, стараясь расставить их покрасивее, а Скарлетт сидела и мрачно разглядывала залу. Ее раздражали даже цветы, нагроможденные под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.
– Все это выглядит как алтарь, – фыркнула она про себя. – С тем благоговением, с каким все вокруг носятся с этими двумя, их с тем же успехом могли бы звать Отцом и Сыном.
И тут же, пораженная внезапным страхом перед собственным кощунством, она поспешно начала креститься в знак извинения, но вовремя опомнилась.