Унесённые ветром, стр. 46

Ничего романтического в этой работе не было. Для нее это означало лишь стоны, бред, смерть и тошнотворные запахи. Госпитали были полны грязных, обросших, вшивых мужчин, от которых отвратительно пахло, а на их телах зияли такие раны, что от одного их вида порядочному христианину могло сделаться дурно. В палатах стоял запах гангрены – этот сладковато-приторный аромат ударял в ноздри задолго до дверей, лип к волосам и рукам, а потом преследовал в кошмарных снах. Мухи, комары и мошкара гудящими тучами висели над койками, доводя раненых до бессильных всхлипываний вперемежку с бранью; а Скарлетт, сама расчесывая до крови комариные укусы, монотонно размахивала пальмовым веером до ломоты в плечах и втайне желала, чтобы все эти люди просто поскорее умерли.

Мелани же, самое робкое и скромное существо из всех женщин, напротив, как будто вовсе не замечала ни запахов, ни страшных ран, ни наготы, и это крайне удивляло Скарлетт. Иногда, помогая доктору Миду – подавая тазики и инструменты, пока тот вырезал загнившую плоть, – Мелани становилась смертельно бледной. А однажды, после такой операции, Скарлетт застала ее в бельевой, где ту тихо рвало в полотенце. Но пока раненые могли ее видеть, она оставалась кроткой, сострадательной и бодрой, и мужчины в госпиталях называли ее не иначе как ангелом милосердия. Скарлетт тоже хотелось бы носить подобное звание, но для этого пришлось бы прикасаться к мужчинам, кишащим вшами, запускать пальцы в горло бесчувственным больным, чтобы проверить, не захлебываются ли они проглоченным жевательным табаком, перевязывать культи и выковыривать личинок из гниющей плоти. Нет, уход за ранеными – это не для нее!

Возможно, всё это было бы терпимее, если бы ей позволяли пускать в ход свои чары хотя бы с выздоравливающими, потому что многие из них были весьма привлекательны и происходили из хороших семей; но в ее вдовьем положении это было строго запрещено. За идущими на поправку должны были ухаживать молодые девушки города – именно потому, что им еще не дозволялось входить в настоящие госпитальные палаты, дабы не видеть зрелищ, неподобающих невинным глазам.

Не будучи связаны ни браком, ни вдовством, барышни производили среди рядов выздоравливающих огромные опустошения; и даже самые некрасивые из них, как мрачно замечала Скарлетт, не испытывали особых затруднений с тем, чтобы оказаться помолвленными.

За исключением безнадежно больных и тяжело раненных, мир, окружавший Скарлетт, стал почти совершенно женским, а это бесило ее, потому что она не любила и не доверяла представительницам собственного пола и, что хуже всего, почти всегда скучала в женском обществе. Но три раза в неделю ей приходилось посещать швейные кружки и комитеты по скатыванию бинтов, где собирались подруги Мелани. Девушки, знавшие Чарльза, были с нею на этих посиделках очень добры и внимательны, особенно Фанни Элсинг и Мейбелл Мерривезер, дочери влиятельных атлантских матрон. Но относились они к ней подчеркнуто почтительно, как будто она уже стала старой и конченой женщиной, а их бесконечная болтовня о балах и кавалерах вызывала у нее и жгучую зависть к их удовольствиям, и яростное раздражение, что вдовство лишило ее всего этого. А ведь она была в три раза красивее и Фанни, и Мейбелл! О, как несправедлива была жизнь! Как горько, что все считают ее сердце лежащим в могиле, когда это было вовсе не так! Оно было в Виргинии – рядом с Эшли!

Но при всех этих неудобствах Атланта очень нравилась ей. И ее пребывание всё тянулось и тянулось, пока недели одна за другой незаметно уплывали прочь.

Глава девятая

Тем летним утром Скарлетт сидела в оконном проеме своей спальни и с тоской наблюдала, как по Пичтри-роуд весело катили повозки и экипажи, полные девушек, солдат и сопровождающих дам. Все они направлялись в лес за зеленью для благотворительного базара, который должен был состояться вечером в пользу госпиталей. Красная дорога, лежавшая под сводом деревьев, была покрыта пятнами тени и солнечных бликов, а дробный стук копыт поднимал маленькие облачка рыжей пыли. В первой повозке сидели четверо здоровенных негров с топорами – им предстояло рубить вечнозеленые ветви и стаскивать вниз лианы. Сзади повозка была доверху нагружена корзинами с провизией, прикрытыми салфетками, плетеными изделиями и дюжиной арбузов. Двое черных парней прихватили с собой банджо и губную гармонику и во все горло выводили задорную песню.

Следом тянулась вся веселая кавалькада: девушки в летних цветастых ситцевых платьях, в легких шалях, шляпках и митенках, оберегавших нежную кожу, с маленькими зонтиками над головой. Пожилые дамы восседали спокойные и улыбающиеся среди общего смеха и шуток. Выздоравливающие воины из госпиталей, сидели в тесных колясках между дородными компаньонками и тоненькими девушками, которые окружали их трогательной заботой. Офицеры были верхом, они лениво ехали шагом рядом с экипажами: колеса скрипели, шпоры звенели, золотой галун сверкал на солнце, зонтики покачивались, веера мерно двигались, негры пели. Все ехали по Пичтри-роуд собирать зелень, устраивать пикник и резать арбузы. Все, мрачно подумала Скарлетт, кроме меня.

Они махали ей и кричали приветствия на ходу, и она старалась отвечать как можно любезнее, но это давалось ей нелегко. Глухая, сдавленная боль уже зародилась в ее сердце и медленно поднималась к горлу, превращаясь в ком, который вот-вот должен был обернуться слезами. Все ехали на пикник, кроме нее, Питтипэт, Мелли и прочих городских несчастных, носивших траур. Но, казалось, ни Мелани, ни Питтипэт это нисколько не задевало. Им даже в голову не приходило желание туда ехать. Зато Скарлетт – пришло. Ей захотелось, мучительно захотелось попасть на этот базар.

Это было вопиюще несправедливо! Она работала вдвое больше любой девушки в городе, готовя товары для базара. Она вязала носки, чепчики и пледы, шарфы и муфты, плела на коклюшках ярды кружева, расписывала фарфоровые шкатулочки и флаконы. Она даже вышила полдюжины наволочек для диванных подушек с флагом Конфедерации. Правда, звезды получились несколько кривоватыми: одни вышли почти круглыми, другие – с шестью, а то и семью лучами, но в целом вид был весьма достойный. Накануне она до изнеможения работала в старом пыльном сарае арсенала, драпируя желтую, розовую и зеленую кисеи на прилавках вдоль стен. Под надзором дамского комитета это была просто тяжелая работа без тени веселья. Вообще в обществе миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг не было никакой радости, когда они распоряжались тобой, словно ты одна из негритянок, и при этом без конца хвастались популярностью своих дочерей. А хуже всего было то, что она обожгла два пальца, помогая Питтипэт и Куки печь слоеные торты для розыгрыша.

И вот теперь, потрудившись как простая поденщица, она должна была чинно удалиться как раз в ту минуту, когда начиналось самое интересное. О, как это было несправедливо – иметь покойного мужа, младенца, орущего в соседней комнате, и быть вычеркнутой из всего приятного в жизни! Всего лишь год с небольшим назад она танцевала, носила яркие платья вместо этого мрачного траура и была почти обручена сразу с тремя молодыми людьми. Сейчас ей было всего семнадцать, и ее ноги еще так жаждали танца. Жизнь проходила мимо нее по жаркой тенистой летней дороге – жизнь в серых мундирах и со звоном шпор, в цветастых органди и под музыку банджо. Она старалась не улыбаться слишком уж радостно и не махать чересчур оживленно тем мужчинам, которых знала лучше прочих и кого выхаживала в лазаретах, но удержать ямочки на щеках было трудно. Трудно было и придавать лицу такой вид, будто ее сердце и впрямь лежит в могиле, тогда как оно вовсе там не находилось.

Улыбкам и поклонам был внезапно положен конец, когда в комнату вошла Питтипэт. Как обычно, она запыхалась после подъема по лестнице и довольно бесцеремонно оттащила племянницу от окна.

– Ты что, совсем ума лишилась – махать мужчинам из окна своей спальни? Честное слово, Скарлетт, я потрясена! Что бы сказала твоя мать?