Унесённые ветром, стр. 31
В один миг сонливость как рукой сняло, воздух словно наэлектризовался. Мужчины повскакивали с мест, яростно жестикулируя, и их голоса слились в нестройном гуле. Всё утро они избегали политики лишь из уважения к просьбе хозяина не докучать дамам, но стоило Джеральду рявкнуть «Форт-Самтер», как приличия были забыты.
– Разумеется, мы будем сражаться!
– Эти янки – сущие воры!
– Да мы их в один присест одолеем!
– Один южанин стоит десятка этих торгашей!
– Мы им такой урок преподадим – вовек не забудут!
– Мир? Они нас и миром-то не отпустят!
– Взгляните, как Линкольн обошелся с нашими послами!
– Держал их в Вашингтоне неделями, кормя баснями про Самтер!
– Жаждут войны? Что ж, мы их этой войной по горло накормим!
Над этим хаосом неоспоримо гремел бас Джеральда. Скарлетт слышала лишь одно, бесконечно повторяемое: «Права штатов, черт бы их побрал!» Джеральд был в полном восторге, чего никак нельзя было сказать о его дочери.
Слова «выход их Союза» и «война» давно набили ей оскомину, но теперь она возненавидела их всей душой. Они означали, что мужчины будут часами сотрясать воздух, и у неё не останется ни малейшей надежды увести Эшли в сторону. Она была уверена: никакой войны не будет, все они просто любят слушать самих себя.
Чарльз Гамильтон, единственный из юношей, не вскочил со своего места. Поняв, что остался со Скарлетт почти наедине, он придвинулся ближе и с отвагой, которую дарует лишь первая любовь, прошептал:
– Мисс О’Хара… я… я твердо решил: если дело дойдет до битвы, я тотчас отправлюсь в Южную Каролину и вступлю в полк. Говорят, мистер Уэйд Хэмптон собирает кавалерию, и я бы почел за честь служить под его началом. Он был лучшим другом моего отца.
«И что я должна на это ответить – прокричать "ура"?» – подумала Скарлетт. Лицо Чарльза сияло таким восторгом, будто он открывал ей величайшую тайну мироздания. Она молча глядела на него, удивляясь, отчего мужчины столь наивны и полагают, будто женщин всерьез занимают подобные бредни. Он же принял её молчание за немое восхищение и продолжал – пылко и смело:
– Если я уеду… вы… вы станете тосковать по мне, мисс О’Хара?
– Я каждую ночь буду орошать слезами подушку, – ответила Скарлетт, желая лишь отшутиться, но Чарльз принял её слова за чистую монету и просиял от счастья. Её рука покоилась в складках юбки; он осторожно накрыл её своей ладонью и сжал, ошеломленный собственным дерзновением и тем, что она не отстранилась.
– Вы станете молиться за меня?
«Боже, какой зануда!» – с горечью подумала Скарлетт, затравленно оглядываясь по сторонам в поисках спасения.
– Будете?
– Ах… разумеется, мистер Гамильтон. Трижды каждую ночь – не меньше!
Чарльз быстро огляделся вокруг. Они были почти одни, и другого такого случая могло не представиться. А если и представится, то храбрость может ему изменить. Он набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
– Мисс О’Хара… я обязан вам признаться. Я… я люблю вас!
– Что? – рассеянно отозвалась Скарлетт, тщетно пытаясь разглядеть в толпе спорящих мужчин Эшли, всё еще сидевшего подле Мелани.
– Да! – выдохнул Чарльз, ликуя оттого, что она не рассмеялась и не лишилась чувств. – Я люблю вас! Вы самая… самая… – И в этот миг к нему впервые в жизни пришло истинное красноречие. – Вы самая прекрасная девушка из всех, кого я знал, самая добрая и милая, и у вас такие чарующие манеры… Я люблю вас всем сердцем. Я и мечтать не смею о взаимности, но, дорогая мисс О’Хара, дайте мне хоть тень надежды, и я сделаю всё, чтобы вы полюбили меня. Я…
Чарльз запнулся, не в силах вообразить подвиг, достойный его чувств, и потому закончил просто:
– Я хочу на вас жениться.
Слово «жениться» рывком вернуло Скарлетт на землю. Она и впрямь грезила о браке, но только с Эшли, и потому теперь уставилась на Чарльза с плохо скрываемым раздражением. Отчего именно сегодня, когда она едва не лишилась рассудка от тревоги, этот телячий болван вздумал совать ей под нос свои излияния? Она посмотрела в его молящие карие глаза и не нашла в них и тени той возвышенной красоты первой робкой любви, того беззаветного поклонения идеалу или той безумной нежности, что, подобно пламени, пожирали его сейчас изнутри. К предложениям руки и сердца она привыкла; ей доводилось слышать их от мужчин куда более статных и привлекательных, нежели Чарльз Гамильтон, – от тех, кому хватало такта не затевать подобных объяснений в самый разгар пикника, когда в голове у неё роились куда более важные заботы. Она видела перед собой лишь двадцатилетнего мальчишку, багрового, точно свекла, и выглядевшего на редкость глупо. Ей даже нестерпимо захотелось выпалить ему прямо в лицо, как нелепо он сейчас смотрится. Однако в ней заговорила привычка, и на язык сами собой пришли слова, коим Эллен обучала её для подобных случаев. Потупив взор, Скарлетт пробормотала:
– Мистер Гамильтон, я в полной мере сознаю ту честь, которую вы мне оказываете, предлагая стать вашей женой, но всё это столь внезапно, что я право не знаю, что и ответить.
То был искусный прием, позволявший одновременно польстить мужскому тщеславию и в то же время держать человека на коротком поводке. Чарльз заглотил наживку так жадно, будто прежде не слыхивал ничего подобного и был первым в мире, кому посчастливилось на неё попасться.
– Я готов дожидаться ответа вечно! Я бы и сам не желал вашей руки, не будь вы совершенно уверены в своем решении. Молю вас, мисс О’Хара, скажите, что у меня есть хоть тень надежды!
– Хм, – неопределенно отозвалась Скарлетт, не сводя прищуренных глаз с Эшли. Тот и не думал ввязываться в спор о войне, продолжая сидеть у ног Мелани и улыбаться ей. Если бы этот болван, вцепившийся в её ладонь, хоть на мгновение замолчал, она, быть может, сумела бы разобрать их беседу. А ей было жизненно необходимо это слышать! Что такого могла изречь Мелани, раз на лице Эшли появилось столь живое, заинтересованное выражение?
Пылкие речи Чарльза заглушали те голоса, к которым она так тщетно прислушивалась.
– Ах, тише вы! – прошипела она, чувствительно ущипнув его за руку и даже не удостоив взглядом.
Пораженный и сперва смущенный, Чарльз вспыхнул от такого отпора, но вскоре, заметив, как жадно её взор прикован к его сестре, понимающе улыбнулся. Скарлетт явно страшилась, что их разговор может быть подслушан; разумеется, ей, как всякой благонравной барышне, было неловко и мучительно страшно, что их тайну узнает кто-то посторонний. В душе Чарльза от этой мысли поднялась такая волна мужского самодовольства, какой он еще никогда не знал: ведь это был первый случай в его жизни, когда он по-настоящему привел девушку в смущение. Это было упоительно! Он поспешно придал своему лицу выражение непринужденного равнодушия, коим, по его разумению, обязаны обладать светские львы, и осторожно ущипнул её в ответ, давая понять, что он достаточно проницателен, чтобы принять её укор.
Скарлетт даже не почувствовала его прикосновения, ибо наконец-то отчетливо услышала голос Мелани – тот самый голос, что составлял её главное очарование:
– Боюсь, я не нахожу в себе сил согласиться с вами касательно творений мистера Теккерея. Он несносный циник. Опасаюсь, в нем нет той стати джентльмена, коей наделен мистер Диккенс.
«Какая же нелепость – толковать с мужчиной о подобных вещах!» – подумала Скарлетт, едва не прыснув от облегчения. Ведь Мелани – настоящая ученая зануда, а всякий знает, какого мнения мужчины о «синих чулках». Чтобы по-настоящему увлечь мужчину и не давать его интересу угаснуть, надобно вести речь о нем самом, а после исподволь перевести разговор на себя – и более не выпускать инициативу. Скарлетт было бы куда тревожнее, услышь она от соперницы нечто вроде: «Ах, до чего же вы удивительный человек!» или: «Как вам только удается постичь такие глубины? Мой бедный разум бы не выдержал, попытайся я хоть раз задуматься о подобном!» Но вместо этого Мелани сидела подле человека, который буквально лежал у её ног, и рассуждала с таким серьезным видом, будто пребывала на церковной скамье.