Особое задание (СИ), стр. 23

Я обошёл самолёт и увидел очередную картину отчитывания.

Перед Казариным, вжав голову в плечи, стояла Тамара Абашидзе. Девушка дрожала, смотря в глаза разъярённого Казарина. Она отчаянно пыталась сохранить спокойствие и не расплакаться.

Командир полка был уже багровый от ярости. Он навис над ней всем своим телом.

В этот момент он резким движением сорвал с головы девушки расстёгнутый кожаный шлемофон, едва не сбив её с ног. Волосы Томы рассыпались по плечам. Я подошёл к ним вплотную, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Спишу в прачки к чёртовой матери. Пошла отсюда, зараза! — рявкнул он.

Я сделал два быстрых шага вперёд, встав ровно между вздрагивающей Томой и бушующим командиром полка. Вытянувшись по стойке смирно, я чётко, по-уставному приложил руку к виску.

— Товарищ майор! — произнёс я.

Казарин осёкся, поперхнувшись очередным ругательством. Его налитые кровью глаза уставились на меня. А в кулаке он всё ещё сжимал девичий шлемофон, выдыхая клубы пара.

— Товарищ командир полка, думаю мне нужно лично провести разбор о допущенных грубых ошибках в технике пилотирования.

Не давая Казарину опомниться и снова перейти на крик, я чуть повернул голову к Томе.

— Сержант Абашидзе! Забрать полётное обмундирование. Шагом марш в учебный класс. Ожидать меня для разбора. Выполнять!

Тома выхватила свой шлемофон из рук опешившего Казарина, развернулась и чуть ли не бегом бросилась в сторону бараков.

Казарин тяжело задышал, его ноздри раздувались.

— Михайлов, не забывайся. То что ты заслуженный, не спасёт…

— Товарищ майор, я готов доложить о ходе подготовки личного состава. Наедине.

Я скосил глаза на механиков, которые замерли у соседних машин, «грея уши». Майор скрипнул зубами, но субординация и здравый смысл взяли верх. Он резко развернулся и зашагал за хвост «Яка» вместе со мной.

Глава 11

Шептания на стоянке не прекратились, а только стали ещё больше. Техсостав и лётчицы смотрели на меня и на «вскипающего» Казарина.

Мы зашли за хвостовую часть Яка. В этот момент Казарин снял свой шлемофон, надел шапку и резко развернулся ко мне. Лицо его всё ещё было покрыто багровыми пятнами.

— Ты ничего не перепутал, старлей⁈

— Нет. Вот попросил вас о личном разговоре. Деликатно и в рамках устава, — ответил я.

Казарин тыкнул в меня пальцем и продолжал злобно смотреть на меня.

— О чём мне с тобой разговаривать?

— Если вы будете продолжать «тыкать», разговор у нас с вами не получится. Да и вообще, с одним из двух командиров эскадрилий своего полка надо бы разговаривать, а не показывать принцип «есть моё мнение и неправильное», — спокойно сказал я.

Казарин выдохнул, но палец всё же убрал. Он вытянулся передо мной, показывая, что чуть выше меня по росту.

— Мораль будешь читать? Устав? Или угрожать?

— Ни то, ни другое и не третье. Да и по сути, ваше поведение можно оправдать. А сорванный шлемофон, как ни крути, рукоприкладством не назовёшь. Я о другом. Считаю, что ваша реакция не совсем правильная. Перегибать палку нельзя.

Антон Иванович усмехнулся и поставил руки в боки. Я посмотрел по сторонам, чтобы никто не подошёл к нам. На высокие тона в разговоре мы не переходили, чтобы нас слышал весь аэродром.

— Ты думаешь, я от хорошей жизни на эту пигалицу ору? Она сейчас машину чуть не угробила, не вмешайся я в управление. Истребитель — это не швейная машинка, тут мужик нужен, с железными нервами и волей. А эти… недоразумения, — сказал Казарин и сплюнул в снег.

Я выслушал майора, не перебивая и не отводя взгляда. В реалиях военного времени лезть на рожон и откровенно хамить командиру полка было глупо. Но и такой подход к нашим подчинённым с криками, орами и срывом обмундирования недопустим.

— Командир, у нас стоит задача — подготовить полк на фронт. Да, личный состав особенный, но это приказ. Высочайший, я бы сказал. Не думаю, что вы бы не хотели его выполнить.

— Хочу, и мы с тобой выполним приказ. Поэтому слушай меня и запоминай. Будет малейшая ошибка — гнать в шею любую из девушек. Отсеивать без жалости. Не может — в народное хозяйство или на завод. Приближать победу они и там могут.

Я и сам за то, чтобы женщины не воевали. Они ведь будущие мамы, хранители домашнего очага. А тут… но приказ есть приказ. Надо в любом случае выполнять.

— Если мы с вами начнём их списывать при первой же помарке, мы на фронт полетим с вами вдвоём. Вы разве бы не дали шанса исправиться, если у вас были бы мужики в подчинении?

— Но у меня бабы. И у тебя бабы. Им нечего делать в истребителях.

Я сделал паузу, подошёл ближе к Казарину и сказал совсем тихо.

— А вот товарищ Сталин так не считает. Будете с ним спорить?

Антон Иванович немного скрючился. В эти годы имя Иосифа Виссарионовича Сталина произносили с уважением, граничащим со страхом.

Майор тяжело и долго смотрел на меня. Надеюсь он понимал, что свою жестокость по отношению к девушкам надо изменить на твёрдость и принципиальность.

— Андрей, они девки. Девки, твою мать.

— Они такие же лётчики, как и те, что служат в других полках. У этих девочек хватило мужества, чтобы прийти и попроситься на фронт. Как минимум за это нужно их уважать.

Казарин покачал головой и расстегнул куртку. От до сих пор дышал как паровоз.

— И что ты предлагаешь? Всех их допустить к полётам на Ла-5?

— Если кто-то будет не в состоянии справиться с пилотированием, воздушными боями и нашими требованиями — поднимаем вопрос о переводе на У-2 или на наземную должность. При этом объяснить самой лётчице, почему именно такое решение принимаем, и дать ей возможность выбрать. В этом ни для них, ни для нас нет ничего постыдного. Так будет верно.

Командир полка поправил шапку, посмотрел по сторонам и тяжело вздохнул.

— Делай что хочешь, Михайлов. Можешь продолжать их целовать в задницу. А по поводу жестокости, я подумаю… над своим поведением, так сказать. Иди на разбор. Вечером зайдёте вместе с Сарской ко мне. Обсудим завтрашние полёты.

После ухода Казарина, я отправился в барак к девушкам, где и был оборудован специальный класс. В нём мы и договорились провести разбор полётов. Вообще, это было не то что помещение в бараке, а небольшая деревянная пристройка с буржуйкой.

Подойдя к классу, я остановился у двери и прислушался к весьма громким высказываниям.

— А мне он говорил, что особистам отдаст. Да-да! Мол, самолёт сломаю и отдаст под трибунал за умышленную порчу.

— Ага. Мне он вообще сказал, что руки у меня из… этой… ну от туда растут.

— А наш то, видели какой правильный. Вон как перед Томой встал…

— Так может ему наш Андрюша в морду дал? Ну для профилактики. А что? Вы Михайлова без нательной рубахи видели? Там такие…

Я открыл дверь, и сразу же громкие обсуждения смолкли.

— Встать! Смирно! — подала команду Синичкина и все девушки встали.

— Без гимнастики, — произнёс я, показывая рукой, чтобы все сели.

Девушки опустились на свои места и внимательно посмотрели на меня. Все они сидели за грубо сколоченными столами, кутаясь в свои меховые куртки. Огонь в буржуйку только зажгли, и помещение ещё не успело нагреться.

Естественно, что здесь не было особых условий для обучения. Два плаката с приборными досками Як-7УТИ и Ла-5 были нарисованы Орловой и оставались основным пособием для изучения самолёта.

Я подошёл к центральному столу, снял шапку и положил её на свой стол. Следом скинул тяжёлую куртку и встал у потёртой классной доски, на которой мелом была нарисована схема посадки по этапам.

— Кто рисовал? — спросил я, показывая на схему.

— Я, товарищ командир, — встала со своего места одна из лётчиц по фамилии Соколова.

— Не подпрыгивай. Сидя работаем, — махнул я рукой, и девушка опустилась на своё место. — Всё верно нарисовано. К такому идеальному заходу на посадку и нужно стремиться. Всем это понятно?