Под маской. Моя автобиография, стр. 11

В то время меня спасал бокс, потому что на ранних этапах карьеры я был сосредоточен на цели, преодолевал препятствия и от этого чувствовал себя лучше. Проблемы начинались, когда приходилось возвращаться к повседневной жизни, в перерывах между поединками, и впоследствии, во время профессиональной карьеры, я сталкивался с такими же трудностями. В такие моменты я чувствовал себя так плохо, что даже думал о самоубийстве.

Поначалу (это было задолго до того, как мне поставили диагноз «депрессия») Пэрис было очень сложно мириться с перепадами моего настроения, они ее очень расстраивали. Она догадывалась, что со мной что-то не так — когда мы встречались, она замечала резкие перемены в моем характере, которые случались, будто по щелчку пальцев. А после свадьбы это становилось все более и более очевидным, потому что мы стали жить вместе. Зачастую она не могла понять, что же меня так расстраивает. Я мог постоянно пребывать в дурном настроении, быть раздражительным и кричать без какой-либо на то причины. Порой я просыпался, чувствуя себя на вершине мира, а потом внезапно вся тяжесть мира обрушивалась на меня, порой мне просто хотелось умереть.

В общине путешественников в таких вещах не принято копаться. Обычная тебе говорят: «Да что с тобой такое? Не парься ты так». По правде, мне кажется, что окружение не так уж и важно, и люди, у которых проблемы с психикой, повсеместно сталкиваются с такой реакцией.

Но чаще всего, даже если она и не понимала, в чем дело, Пэрис проявляла сочувствие, пыталась мне помочь, выслушать. Она знала, что я веду себя странно, и пыталась меня понять. Не стоит ожидать от близких людей чего-то большего, потому что им больно смотреть на тебя в таком состоянии. Пэрис спрашивала, почему я себя так веду, становлюсь злым и отчужденным, но я не знал, что ей ответить. Возможно, от этого ей становилось еще тяжелее, и я это видел. Временами она осознавала, что это не просто перепады настроения, а болезнь, и когда ты это понимаешь, то начинаешь по-новому смотреть на вещи.

Поэтому сейчас, оглядываясь назад, я вижу, насколько важно общаться со своими детьми и близкими, чтобы не упустить возможность обратиться за медицинской помощью, если проблема глубже, чем просто перемены настроения. Нельзя засунуть голову в песок и ждать, пока все рассосется само собой, или требовать, чтобы близкий человек «взял себя в руки» и жил дальше.

Пройдут годы, и я упаду на самое дно, из-за чего жизнь Пэрис превратится в кромешный ад, и мы окажемся на грани развода. Но на раннем этапе моей карьеры хорошие дни преобладали над плохими. Как и для моей матери, главным испытанием для Пэрис было наблюдать за мной на ринге. Бокс — жестокая штука, и ей совершенно не доставляло удовольствия посещать бои. Для большинства людей видеть, как их близкие рискуют жизнью, входя на ринг — это выматывающее занятие. С самого начала наших отношений Пэрис ненавидела, когда я боксирую. Для моих фанатов наблюдать за мной — это удовольствие, но для нее это сплошной стресс, с первого гонга до последнего, и она была бы рада этого не делать. Но она всегда чувствовала, что должна быть рядом со мной, должна меня поддерживать, и это очень много для меня значит. Такую любовь невозможно измерить. Счастливая семья — это бесценно, а благодаря Пэрис у меня в жизни появилась надежная опора. Мы доказали друг другу, что вместе нам ничего не страшно.

Глава 4

Скрытые интересы

В бокс я пошел не из-за денег. Почти каждый день я проделывал путь в пять километров до зала Джимми Игана и еще пять — обратно домой, потому что искренне любил спорт, как и все начинающие боксеры, и мне хотелось испытать себя. Мне казалось, что все зависит от меня, включая все результаты и награды, которые я могу завоевать. Так ведь и должно быть. Но в какой-то момент, что в профессиональном боксе, что в любительской карьере, настает момент, когда понимаешь, что за кулисами идет политическая игра. Я понял это, когда решался вопрос моего участия в Олимпийских играх 2008 года в Пекине. Игры приходились на мое двадцатилетие и должны были стать венцом моей любительской карьеры. Однако этого не случилось. Вместо этого я столкнулся с надувательством, которое часто преследовало меня в любительском боксе, несмотря на то что начало моей карьеры было многообещающим.

Приближаясь к 20 годам, я относительно быстро приближался к статусу ведущего боксера-любителя взрослой возрастной категории, несмотря на то что мои внушительные размеры осложняли поиск соперников. Мой тренер в то время, Стив Иган из зала Джимми Игана, принимал активное участие в моей карьере, хотя, когда мы только познакомились, его больше всего поразили мои имя и фамилия. Годы спустя он признался, что, когда я впервые пришел в зал и сказал, как меня зовут, он решил, что это прикол. Думаю, его можно было понять — более подходящего имени для занятия боевыми видами спорта и не придумаешь!

Но, как только он осознал, что я пришел не шутки шутить, Стив взялся за меня и в течение последующих пяти лет обучал меня боксерскому мастерству, а начал он с постановки джеба. Важность джеба в боксе невозможно переоценить. Это простой и надежный удар, и если уметь его бить, то этого уже может быть достаточно, чтобы выигрывать бои. Стив быстро понял, что я впитываю все как губка. Что касается джеба, было сразу понятно — он станет моим грозным оружием, так оно и есть по сей день.

Стив не жалел на меня сил. Ему не терпелось увидеть, чего я могу достичь, при этом он учил меня мыслить, как будто я боксирую в среднем весе, а не в тяжелом. Как он объяснил, это должно было помочь мне отличаться от соперников и переигрывать здоровяков в моей весовой категории. Чтобы этого добиться, Стив сделал упор на скорость — четкую работу ног и быстрые руки, так что я отрабатывал серии из 10–15 ударов и быструю смену стойки.

В более распространенной правосторонней стойке передняя рука — левая, ею наносят джеб, а при шаге левая нога всегда впереди. Такая стойка, как правило, дает преимущество правше, потому что позволяет подготовить мощный удар более сильной правой рукой, пока более «слабая» левая сторона находится ближе к сопернику. В левосторонней стойке все наоборот: джеб бьешь правой рукой, правая нога стоит перед левой. Так, в основном, стоят левши. Моя способность менять стойки давала мне преимущество перед соперниками, и я оттачивал ее на протяжении многих лет.

Я близко сошелся со Стивом. Мы отлично понимали друг друга, и создавалось такое впечатление, что в боксе мне все удается само собой. Я контратаковал инстинктивно — сразу понимал, как противник будет действовать, как надо защищаться и как использовать момент, когда он откроется, чтобы нанести ему удар и заставить его расплачиваться. Если мне и пришлось над чем-то работать, так это над «наступательными маневрами» — чаще всего я работал вторым номером, выжидал пока оппонент допустит ошибку, не двигаясь на него и не пытаясь мощно пробить первым. На это потребовалось время, но я справился и вскоре начал искать углы для атаки, уклоняться и плавно перемещаться по рингу, так что Стив горел нетерпением увидеть, каких высот я добьюсь в своей карьере.

Уже после второго моего боя Стив подумывал сделать ставку на то, что когда-нибудь я стану чемпионом мира в тяжелом весе. Он рассчитывал, что букмекеры оценят шансы в 10 000: 1, но они предлагали всего 250: 1, так что он не стал заморачиваться. По этому случаю можно понять, насколько сильно он в меня верил с самого начала. Стив поддерживал меня все это время, так же как отец.

Тем не менее вскоре мне пришлось познакомиться с мрачной подноготной бокса. Помню, как-то раз, когда я только начинал и мне было сложно найти противника соответствующего размера, Стив повез меня на юг Англии, чтобы участвовать в поединке. Я немного нервничал, но по большей части просто радовался возможности подраться, к тому же я несколько недель подряд готовился. Но когда я вошел в ринг, к моему ужасу, оказалось, что судьи уже заполнили карточки с оценками таким образом, что я проиграл еще до начала боя. Стив взглянул на меня и тут же сказал, что сегодня я выступать не буду. Мы свалили из этого места и отправились прямиком домой, чтобы у меня в послужном списке не стояло поражение. Я расстроился, что бой сорвался, но поведение судей просто не укладывалось в голове. Мы так и не смогли выяснить, что там произошло, но, очевидно, мне готовили роль благодарного проигравшего.