Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 5

— Эффективность использования кормовых угодий, — повторил я с удовольствием. — У нас двести гектаров сеяных, которые с семьдесят восьмого не подсевали. Там уже не кострец, там осока с полынью. Мы их косим, обмеряем и ставим в отчёт как кормовые угодья.

Она смотрела на меня секунды три.

— Эффективность использования, — произнесла Зина медленно.

— Ну.

— Это как считать?

— Никак.

— Так я и думала. — Она застегнула планшет. — Красиво, ничего не значит, спорить нельзя. Вы это специально делаете, Пётр Сергеевич?

— Что делаю?

— Вот это.

Я улыбнулся и промолчал.

Она села на велосипед и уехала, и я стоял и смотрел ей вслед, и мне было очень хорошо.

Через одиннадцать дней Гаврилыч напишет эти три слова в квартальной справке по кормам, и я об этом узнаю в августе, случайно, и удивлюсь только сроку.

Галя приехала в четверг, четырнадцатого, автобусом в двенадцать сорок, и её никто не встретил.

Про то, как это вышло, у нас потом рассказывали месяца два, и рассказывали неправильно.

Телеграмма из управления сельского хозяйства пришла в контору в понедельник. Приняла её Зина, потому что была у телефона, записала на листке и положила Гаврилычу на стол. Гаврилыч в понедельник уехал в район на семинар по годовому отчёту, а листок лёг под папку. Папка была та, в которой лежат бумаги по капремонту фермы, и открывали её последний раз в марте.

В четверг в двенадцать сорок к конторе подошёл автобус.

Из него вышла девушка с чемоданом и двумя сумками и осталась стоять.

Простояла она час сорок.

Не потому, что была гордая или растерянная, а потому, что в конторе в этот час не было никого, кроме уборщицы, — председатель на ферме, специалисты в поле, Зина в райцентре с ведомостью, Пыжов на складе. Уборщица ей объяснила, что все будут к трём.

Она села на чемодан и стала ждать.

Мимо неё за это время прошло человек двадцать. Все посмотрели, никто не спросил, потому что спрашивать у незнакомого человека, чего он сидит, у нас не принято: сидит — значит, надо.

В два двадцать мимо шёл я.

Я шёл с фермы, где мы с Матвеичем два часа выясняли, куда девался стальной трос от подвесной дороги, и был злой, потому что трос девался туда же, куда девается всё, и доказать это было невозможно.

На чемодане у конторы сидела девушка.

Русая коса, круглое лицо, синее платье, туфли, покрытые пылью до самого верха. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на дорогу.

Я прошёл мимо, сделал шагов пять и остановился.

— Галя?

Она подняла голову.

— Здравствуйте.

И покраснела — точно так же, как два года назад за нашим столом, ровно с той же скоростью, от шеи вверх.

Тут надо объяснить.

Летом восемьдесят второго тётя Валя привела её к нам домой сватать, и мы с ней просидели сорок минут, и разговаривали не про то, про что нас посадили разговаривать, а про кормовые единицы и про то, что коров гоняют на выпас за три километра. Я ей тогда сказал: поступайте в институт и не спрашивайте разрешения.

Сказал я это между делом, у калитки, и через неделю про это забыл.

— Вы к нам?

— К вам. — Она встала. — Зоотехником-селекционером. Переводом из Новосёлова.

— А сообщили когда?

— Так телеграмму дали в понедельник.

Я посмотрел на контору.

— Идёмте, — вздохнул я. — Только я вам сразу скажу: телеграмму вашу сейчас будут искать час.

Искали сорок минут.

Нашёл её Пыжов, и нашёл он её тем способом, каким у нас находится всё: он спросил у Зины, Зина сказала, что клала Гаврилычу на стол, Гаврилыч ответил, что ничего не видел, и тогда со стола сняли всё и стали трясти папки.

Из папки по капремонту выпал листок.

— Вот! — обрадовался Пыжов. — Вот же она!

— Это моя телеграмма? — спросила Галя.

— Ваша, ваша. Двенадцатого числа.

— Сегодня четырнадцатое.

Пыжов посмотрел на неё с недоумением.

— Так вы ж приехали.

Дальше был вопрос, где ей жить.

Общежития у нас нет. Специалистов селят на квартиру, то есть в чей-нибудь дом, с отдельным входом или без, и колхоз за это платит хозяевам восемь рублей в месяц.

Вопрос решался при мне, в кабинете председателя, минут двадцать, и я в жизни не слышал ничего смешнее.

— К Мокеихе, — предложил Гаврилыч.

— У Мокеихи угол сырой.

— К Твердохлебам.

— Так у них Витька женится осенью.

— К Кузнецовым?

Аркадий Павлович поднял голову.

— Гаврилыч. У Кузнецовых гусь.

Гусь был аргументом.

Гусака Кузнецовы держали с восемьдесят первого, выкормил его Санька перед армией, и за три года этот гусак отработал такую репутацию, что его учитывали при планировании маршрутов. Ганина он преследовал персонально и с наслаждением.

— К Сычёвой её нельзя, — заметил Аркадий Павлович задумчиво.

— Почему?

— Потому что она у неё в подчинении.

Он это выговорил так, будто это соображение техники безопасности, и, в общем, был прав.

Кончилось тем, что Галю определили к Мещерякову.

Дом у него большой, пустой с семьдесят девятого, вход отдельный, угол сухой, гуся нет. Иван Артемьевич, когда ему объявили, покивал и спросил только одно: она рано встаёт или поздно.

Ему ответили, что зоотехник.

— Значит, рано, — одобрил он.

Сычёва посмотрела на неё в пятницу.

Тамара Ильинична, главный зоотехник, сорок девять лет, ведёт на ферме два журнала надоя, и разница между ними восемь-девять процентов, и об этом в колхозе знают двое: она и я.

Знакомство заняло минуты три.

— Значит, селекционером.

— Селекционером.

— Из Новосёлова.

— Из Новосёлова.

— И заочно учитесь.

— Учусь.

Сычёва оглядела её с головы до туфель.

— Племенные карточки вести умеете?

— Умею.

— У нас их нет.

Галя моргнула.

— Как нет?

— А вот так. — Сычёва повернулась и пошла по проходу. — Идёмте, покажу, чего у нас ещё нет.

Матвеич наблюдал это от дверей, с той стороны, где стоят фляги, и на лице у него было выражение, которое я знал очень хорошо: он ждал двадцать лет, и наконец-то на ферме появился человек, при котором можно будет сказать Сычёвой всё.

Он ошибался.

Через месяц они с Сычёвой стояли против Гали единым фронтом, как против любого начальства, и грызлись между собой ровно в те минуты, когда её не было в корпусе.

Вечером в субботу ко мне зашла тётя Валя.

Зашла она к матери, но зашла она ко мне, и обе это понимали.

— Марф. Приехала-то.

— Слыхала.

— Зоотехником. Селекционером. — Тётя Валя произнесла это слово по слогам, с уважением. — У неё оклад сто сорок.

— Ну и хорошо.

— И заочно на четвёртом курсе.

Мать разливала чай.

— Валя. — Мать поставила чайник. — Ты чего пришла-то?

— Я чаю попить.

— Ну пей.

Тётя Валя попила чаю минуты три, посмотрела на меня, посмотрела на мать и не выдержала.

— А ведь это я, — объявила она.

— Что «ты»?

— Так это ж я её тогда привела! В восемьдесят втором! Ты помнишь, Марф?

— Помню.

— Вот. — Тётя Валя откинулась. — Я привела, а он ей: в институт поступайте. И она поступила. И теперь она тут.

Она посмотрела на меня с торжеством человека, который два года ждал подтверждения своей правоты и наконец его получил.

— Тёть Валь. Её перевели.

— Перевели, — согласилась тётя Валя. — А кто ей велел поступать?

Возразить на это было нечего.

Мать в этом разговоре не участвовала совсем. Она сидела, подперев щёку, и смотрела в стол, и я потом уже, ночью, сообразил, что за последние восемь месяцев мать про женитьбу не сказала мне ни одного слова.

Ни одного, с ноября.

В воскресенье я косил своё.

Своё у нас — это гектара полтора вдоль лога за поскотиной, наши с семьдесят третьего года, и косить туда я хожу с литовкой, потому что загонять туда технику нельзя: там камни.

Косил я с четырёх утра, пока роса.

Литовкой я в первой жизни последний раз махал лет в тридцать, потом купил бензокосу, потом продал корову, потом уехал в город. К шестидесяти восьми годам я это умение забыл целиком, и в восемьдесят втором отбивал косу два часа под руководством матери, которая стояла над душой и комментировала.