Свыше (ЛП), стр. 34

К тому же, я не хотела быть причиной того, что он сделает что-то подобное. Плата за это должна быть выше, чем я могу себе позволить — возможно, даже больше, чем я готова была дать.

Медленно, словно огромный груз тянул его вниз, Тэлон поднял голову, янтарные глаза встретились с моими. Шипение магии коснулось моей кожи, когда его ладонь прижалась к моей щеке. Из всех людей в этом ужасном месте я могла доверять только ему, но все же вздрогнула от его прикосновения. Я всё больше осознавала разницу между эади и шайтаном — между теми, кто воспитан для выживания, и теми, кто создан для убийства.

— Не волнуйся, я не причиню тебе вреда, Супернова, — его голос затих, словно прежняя громкость убрала всю лишнюю выразительность. — Я полон решимости довести тебя до финиша. Всё, о чём я прошу — это позволить мне остаться рядом.

Тэлон не наклонился ко мне. Не положил руку мне на грудь. Не умолял меня о покорности. Он просто хотел моей близости. Этого — из всего — я могла ему дать.

— Хорошо.

Видимо, меня приговорили к этой комнате, потому что Тэлон позаботился о том, чтобы у меня были пергамент и графит для написания писем домой, пока сам ходил за завтраком. По его словам: «Ты слишком занята, чтобы пойти поесть в столовую».

Да ладно.

Тем не менее, я ценила время, проведенное в одиночестве. Не только потому, что была почти уверена, что каким-то образом согласилась на отношения с основным родом, но и потому, что могла снова совершить ужасный, отвратительный поступок.

Моя голова ударилась о кровать, когда я на мгновение перестала ползать. Боже, как же это было больно. Найти этот дневник было сложно и в первый раз, но теперь, когда я все еще была несколько дезориентирована и, несомненно, измотана, это было почти невозможно.

Хотя кровать Тэлона была огромной, она была не очень высокой. Я не совсем понимала, как ему удалось забраться под нее и найти это место. Наконец моя рука нащупала отвалившуюся деревянную панель, пальцы впились в щели и вытащили ее. Там, в безопасности, лежала книга в кожаном переплете.

Взывая к звёздам, я осветила тесное пространство, открыла книгу и лихорадочно перелистывала страницы. Даты мелькали, каждая приближала меня к прошлой ночи. Кусочки пергамента громко скреблись друг о друга, лёгкий мускусный запах окутывал всё вокруг и проникал в мои чувства.

И тут, чудесным образом, появилось это, написанное аккуратным и точным почерком, неторопливо набросавшим один из самых коротких отрывков во всём дневнике.

Нова с каждым днем становится лучше, и я начинаю видеть, как ее видение воплощается в жизнь. Она необыкновенная. У меня такое чувство, что Аз тоже это видит. Возможно, даже остальные. Я в ужасе от того, что они сделают, чтобы убрать ее с дороги. Все, чем она является и чем может стать, в их глазах представляет для них опасность, но я вижу правду. Каждый раз, когда она улыбается мне или отпускает какую-нибудь сухую шутку, — я это вижу. С каждой новой ее особенностью, например, как она ковыряет кожу на губах или трет большим пальцем тыльную сторону указательного, — я это вижу. Все моменты, когда она сжимает челюсть и выпрямляется, — я это вижу. В Нове я вижу будущее, о котором никогда не позволял себе думать. Часть меня задается вопросом: стоит ли мне объяснять это остальным. При, Кэл, Куинн и Дав поймут. Они увидят, что я делаю, если найду время им это показать. А вот Аз… он никогда не поймет. Он просто убьет ее там, где она стоит. Медленно, обдуманно, с лукавым удовлетворением. Вот почему пока она принадлежит только мне. Делиться ею слишком рано — значит допустить хаос.

Что он имел в виду? Видел ли он для нас какое-то более светлое будущее, чем я? Если честно, я не хотела будущего с Тэлоном. Хотя когда-то мечтала о прекрасной жизни, полной любви и смеха, теперь больше не видела в этом возможности. Определенно не с Тэлоном, который, казалось, слишком стремился меня изменить и переделать. Исправить, если мог.

Вздыхая, я положила дневник обратно, стараясь, чтобы место выглядело так же, как и до этого, и поклявшись больше никогда на него не смотреть. Убедившись, что он нетронут, я вышла, отползая назад, как сумасшедшая, пока не освободилась от слишком большой кровати.

Удары в висках, от которых все казалось гораздо тяжелее и труднее, чем обычно, начали усиливаться. Поэтому я схватила карандаш и пергамент, поплелась к кровати и рухнула вниз с вновь обретенной любовью к этой нелепой вещи.

Моя сумка стояла у деревянной прикроватной тумбочки, поэтому мне приходилось наклоняться и рыться в ней, пока она висела на столе. Сначала я достала из переднего кармана тонизирующее средство и проглотила его, как голодное животное. Затем открыла самое большое отделение. В самом верху лежало письмо Селесты, которое я избегала читать последние два дня. Боялась, что она считает, что ей нужно уединение.

Звёздочка,

я скучаю по тебе. Очень, очень сильно. Мне очень жаль, что ты ушла от нас при плохих обстоятельствах, но хочу, чтобы ты знала, что я сдерживаю свое обещание. Мама, папа и я принимаем свою дозу хайи, как ты и велела. Но предупреждаю тебя, это губит папу. Он не вставал с постели почти четыре дня. Мы с мамой по очереди кормим его бульоном, но кашель усилился в десять раз. Смерть часто составляет ему компанию, к его большому неудовольствию. Он говорит, что у нее злые глаза. Я сказала ему, что только существо, созданное для Новы, может так выглядеть. Ему это понравилось.

На самом деле я пишу тебе не о хайе, не о Смерти и даже не о папе. Я просто… хочу, чтобы ты увидела, что я делаю. Чтобы ты посмотрела миру в лицо и поняла, почему я так отчаянно его ненавижу. Мы не в безопасности, Нова, и не будем в безопасности, пока все не изменится. Что это за жизнь? Сидеть сложа руки, ждать, когда тебя зарежут или заставят работать до смерти? Я не могу найти любовь, потому что переживу любую хорошую женщину. Я не могу заниматься искусством, потому что маме нужна помощь в аптеке. Я даже не могу уехать, потому что как я выживу? Я ничего не могу сделать из-за них.

Постоянно спрашиваю себя: станет ли молчание моим наследием? Я не проживу так долго, как шайтан. У меня нет магии, как у тебя. У меня нет денег, как у основных родов. Но у меня есть голос. Возможно, это единственное, что у меня есть ценного. И все же я молчала пятьдесят два года. Мы обе молчали.

Может быть, пришло время нам с тобой заговорить.

Письмо на этом заканчивалось, словно тяжесть этих слов требовала, чтобы это был последний абзац. Они были тяжелыми настолько, что я могла поклясться: пергамент был невыносим. Именно поэтому позволила ему упасть, наблюдая, как он стремительно падает на землю, прежде чем мягко приземлиться на деревянный пол. Я изо всех сил пыталась отвести взгляд, боясь, что он может исчезнуть, или, что еще хуже, быть найденным.

Закутавшись поглубже в кроваво-красные одеяла Зейда, я достала тонкую доску, которую нашла для письма, выровняла пергамент и начала.

Ангел,

я тоже по вам скучаю. Хотелось бы подобрать слова, чтобы описать, как тяжело жить без вас троих (и одной половины). Не говори маме и папе, но я боюсь, что могу не дожить до окончания академии. Именно из-за этого ужасающего факта я готова тебе это сказать.

Ты не можешь изменить мир.

Как бы резко это ни звучало, мне нужно, чтобы ты это услышала. Я видела, на что способны основные роды. Хуже того, я видела, на что они готовы пойти. Сохранение их образа жизни значит для них всё, и твоё сопротивление может привести к опасности для всех нас.

Сделав паузу, я перечитала свои слова, ненавидя то, как самодовольно я звучала. Но, по правде говоря, кем я была, если не частью режима, который Селеста так глубоко ненавидела?