В западне (ЛП), стр. 85
Не в силах сейчас сопротивляться, я разворачиваю кресло, чтобы увидеть его. Его щёки залиты именно тем оттенком розового, который всегда вызывает у меня желание их прикусить, а в руках он держит поднос с едой и выглядит словно звезда одной из моих любимых фантазий о слуге и хозяине.
Интересно, понимает ли он, насколько неотразим в такие моменты, когда так заботливо обо мне хлопочет? Желание Люсьена угождать настолько естественно для него, настолько тесно переплетено с его безупречной, врождённой добротой, что я сомневаюсь, будто ему вообще приходит в голову делать это по какой-то иной причине, кроме желания проявить доброту.
И именно в этом заключается вся болезненность моей проблемы с Люсьеном. Как я могу оставаться холодным и бесчувственным к тому, кто так этого не заслуживает? Как долго ещё я смогу сопротивляться тому, чтобы дать ему боль, контроль и любовь, которых он так жаждет, когда сам так отчаянно жажду того же освобождения?
Но как я могу сказать «да», когда последние изорванные клочья моей чести держатся лишь на моём сопротивлении?
— Приготовил тебе ужин, — выпаливает он, избегая моего взгляда. — Тебе, эм… тебе стоит сделать перерыв.
Болезненная буря внутри меня решает обрушиться на сердце, словно пытаясь выбить его прямо из груди.
— Ты приготовил мне ужин, — тихо повторяю я.
Румянец на его щеках расползается до самых ушей, и он бросает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и что бы он ни увидел в моих, это заставляет его судорожно вдохнуть.
Небрежно скрестив ноги, я скрываю свой теперь уже настойчивый интерес. Его приоткрытые губы сами по себе грех.
— Я и для Джейкоба приготовил, — защитным тоном бормочет он. — Ничего особенного.
Отвести от него взгляд оказывается сложнее, чем мне хотелось бы, но я рассматриваю приготовленную им еду. Полезную, как я люблю: простой пашот из фазана, гарнир из овощей на гриле и…
— Кимчи, — выдыхаю я.
Наклоняюсь вперёд, забирая у него поднос. Ошеломлённый, пробую кусочек и едва сдерживаю стон. Это традиционное корейское ферментированное блюдо: кислое, острое, пикантное, и вместе с его вкусом меня накрывает такая сильная тоска по дому, что почти кружится голова. В каком-то смысле это нелепо, ведь я дома. Но это ностальгия совсем другого рода — по другому времени, определённым моментам и людям, которых я не видел уже очень, очень давно.
Я медленно смакую его, перекатывая вкус и чувства на языке, прежде чем проглотить. К моему удивлению, глаза начинает щипать от слёз.
— Нормально получилось? — спрашивает Люсьен, переминаясь с ноги на ногу, когда молчание затягивается дольше, чем позволяют приличия. — Я раньше никогда его не готовил, но Иден нашла рецепт в одном из шкафчиков в кладовой, и мы приготовили его вместе. Мы… То есть она подумала, что тебе может понравиться.
Тяжело выдыхаю, грудь болезненно сжимается от картины Иден и Люсьена, вместе работающих на кухне, чтобы приготовить для меня что-то настолько милое и личное просто ради того, чтобы сделать меня счастливым. Просто потому, что мне это может понравиться.
Перед мысленным взором возникают блестящие, проницательные глаза Иден. Её роскошные волосы. Её острый ум и искренняя забота.
Восхитительная естественность её подчинения.
Я ставлю поднос на стол, потому что мне нужно немного отстраниться от их бессердечного, заботливого подарка.
Будь она проклята. И он тоже. Я не бескорыстный человек — им не следует так меня мучить.
Им следует выбрать друг друга и убежать далеко-далеко.
Протянув руку, я хватаю Люсьена за запястье и притягиваю к себе. Он легко подчиняется, и неловкое напряжение в нём исчезает, как только я беру всё под свой контроль, как происходит всегда. Люсьен стоит надо мной, но благодаря одному этому прикосновению он оказывается в моей власти.
Сила этого, пьянящее осознание того, что я могу сделать с ним всё, что захочу, просачивается в меня. Он бы позволил. Он позволил бы мне поставить себя на колени и трахать его хорошенький ротик, пока я не кончу ему в горло, и не сказал бы ничего, кроме «спасибо». Я мог бы усадить его к себе на колени и просто держать в объятиях часами, и он бы с радостью оставался там.
Или остался бы раньше, до Иден.
Теперь я уже не так уверен. Он потакал моей глупой, эгоистичной, импульсивной просьбе не заниматься с ней сексом, и меня одновременно мучает стыд и охватывает мрачное удовлетворение от того, что он послушался. Но его терпение по отношению ко мне наверняка уже на исходе, и как бы психолог во мне ни твердил, что так будет лучше, что мне следует и дальше отступать, мужчина во мне хочет заявить на него свои права прямо сейчас. Я хочу заявить права на них обоих, потребовать их привязанности и сплести нас троих в такой узел, который уже никто никогда не сможет распутать. Я хочу перечеркнуть всю свою тяжёлую работу, отказаться от данных клятв и отбросить решение оставить их невредимыми.
Но это и правда было бы глупо, не говоря уже о невероятном эгоизме.
Его кожа тёплая под моими холодными пальцами, и я поглаживаю уязвимую плоть на его запястье. Пульс под моими пальцами отзывается быстрыми лёгкими толчками.
— Спасибо вам обоим, Люсьен.
Я вижу, как дёргается его кадык. Не в силах удержаться, переплетаю наши пальцы и мягко сжимаю его руку. Через мгновение он сжимает мою в ответ, и на его лице появляется ошеломлённое выражение. Он опирается на стол, словно ему нужна поддержка.
— Раньше я готовил кимчи вместе с родителями, — начинаю я спокойным голосом, хотя знаю, что впускаю его туда, откуда должен был бы выталкивать. — Это был рецепт моей матери, и для неё было важно, чтобы мы все участвовали. Она говорила, что это словно держать нашу культуру в собственных руках. Она многое оставила позади, когда приехала сюда, но шутила, что некоторые вещи священны. Неважно, ели мы пибимпап17 или икру, почти всегда рядом было кимчи — и обязательно то, которое мы приготовили сами, своими руками, вместе.
Один уголок губ Люсьена слегка приподнимается, дразня меня ямочкой на щеке. Холод, который он держал между нами, тает, словно сахар у меня на языке.
— Не знаю, что я думаю о сочетании икры и кимчи.
— Ты просто не знаешь, что теряешь, обещаю.
Я снова смотрю на экраны, но теперь их не вижу — только воспоминания о матери, улыбающейся отцу, её руки глубоко погружены в большую миску с капустой цвета багряного рассвета. Отец потел каждый раз, когда делал очередной кусок, потому что мать любила, чтобы её кимчи было таким же жгучим, как солнце, а он никогда не переносил острую пищу.
Люсьен, впрочем, никогда не боялся немного обжечься.
— Ты нечасто о них говоришь, — в его голосе отчётливо слышится вопрос.
— Правда? — говорю я, хотя знаю, что это так. Затем тише добавляю: — Я часто о них думаю.
Люсьен плотнее прижимает свою ладонь к моей, и у меня внутри всё резко переворачивается.
— Я тоже скучаю по своим.
Нерешительно он проводит большим пальцем по моей руке там, где наши ладони соединены, и я знаю, что сейчас должен отстраниться. Всё становится слишком близким.
Но я этого не делаю. Пока нет.
В конце концов, я ведь не нарушаю никаких клятв, просто держа его за руку. В прошлом я подходил к их нарушению куда ближе. Немного подержаться за руки — это ничего.
— Почему ты не готовил по её рецепту с тех пор, как мы здесь? — спрашивает он.
Потому что у меня нет семьи, с которой я мог бы его приготовить.
Странно, но и с Сумин я его никогда не готовил. У неё всегда был собственный рецепт, и она предпочитала готовить сама.
— Его долго готовить, — вместо этого отвечаю я. — И я не был уверен, что кому-то ещё он придётся по вкусу.
— Не так уж это и сложно, — возражает Люсьен. — И Иден нравится. Она обожает корейскую еду.
— Правда? — моргаю я, не понимая, почему это меня удивляет.
Он выглядит слишком уж довольным.
— Знаешь, тебе правда стоит как-нибудь просто поговорить с ней без всех этих навороченных методов допроса. У вас двоих много общего. Она ещё и добралась до старой коллекции корейских дорам твоей мамы. Или, может, твоей.