Пепельная тетрадь, стр. 74

Кругом и ниже простирался завороженный морозом, заиндевелый лес. Снегопад сошел на нет, и в обрамлении сосновых ветвей распахнулся простор, от которого сбивалось дыхание. По обе стороны горы белели снежной гладью большие озера, а дальше лес уходил застывшими седыми волнами к мглисто-золотому горизонту.

– Тут очень красиво, – тихо, будто в музее, сказала Сабина. – Я часто сюда прихожу. Просто смотреть.

И Володя, оглушенный услышанной новостью, бесконечностью просторов вокруг, морозным воздухом, всей необычайной торжественностью момента, вдруг заметил, что Сабина очень даже ничего. Вовсе не страшная, как ему вначале показалось. Даже наоборот. Странная, резкая, своеобразная красота.

Дальше все развивалось стремительно и неостановимо, будто кто-то – Воронцов, а кто же еще – перевел стрелку и вся жизнь Володи покатилась по другим рельсам. В новом отделе его почти сразу назначили начальником группы. Занимался он теперь именно тем, о чем мечтал, – двигателем корабля для дальних космических перелетов. А именно – ядерной электродвигательной установкой. Оказалось, разработки по созданию ядерного ракетного двигателя вовсе не были свернуты, но трансформировались в проект, где ядерный реактор используется лишь для выработки электроэнергии, работая по замкнутому циклу, без выброса радиоактивных веществ в атмосферу. Володя и его подчиненные бились над конфигурацией установки, стараясь добиться максимальной компактности. Воронцов отчего-то постоянно торопил их, утверждая, будто финансирование проекта через несколько лет может сильно сократиться.

Так что работал Володя теперь допоздна и выходил на улицу со свинцовой головой. Его поражало то, что некоторые инженеры из секретного воронцовского отдела оставались работать на ночь, а поутру были бодры и свежи, вовсю шутили и продолжали сидеть над эскизами и расчетами – разве что были бледнее своих бумаг. Володя же добредал домой как сомнамбула, наскоро ужинал и валился на кровать, и спал так крепко, что не слышал дедовых выходок. Впрочем, он даже рад был, что теперь ему приходилось меньше бывать дома, хоть и чувствовал вину перед матерью и бабушкой, которые все больше становились похожи друг на друга – сутулые, с печатью безнадежности на лицах, изрезанных оврагами глубоких морщин. Зато дед, мерзавец, почти не менялся. Володя то и дело вспоминал слова Наташки о том, что ее полоумные бабки словно бы пьют из родных кровь.

С Наташкой он теперь виделся все реже. Та вначале радовалась его успехам, затем стала беспокоиться за его здоровье, а после как-то притихла, замкнулась, но Володе даже на это было некогда толком обратить внимание – ведь и выходные он теперь все чаще проводил в компании Воронцова, его родственников и некоторых его подчиненных – тех фанатиков, которые работали даже по ночам. Собирал их всех Воронцов либо у себя на даче, либо в городской квартире, такой же огромной, как дедова, но тихой, светлой, обставленной с тем же благородным изяществом, что его дачный дом или рабочий кабинет. А еще там было море книг, целая зала, выделенная под библиотеку. Володя ходил между шкафов, трогал вытертые корешки – все книги тут читались, все топорщились закладками с какими-то пометками. Собрания сочинений классиков, труды по физике, математике, астрономии. Володя брал книгу в руки, но не вчитывался: прикрывал глаза и на миг представлял, будто именно здесь его дом. Где всегда спокойно. Где за чаем ведутся неспешные разговоры о сложности обнаружения планет вне Солнечной системы. Где на подоконниках не громоздятся горы хлама, а красуются экзотические цветы, которые выращивали супруга и дочь Воронцова.

Сабина оказалась самой странной девушкой из всех, с которыми Володя когда-либо был знаком. Она жила так, будто впереди у нее вечность. Могла по полчаса разглядывать алые жилки на листе комнатного растения или любоваться облаками в небе. И Володя, живший в вечной спешке, постоянно видевший перед собой обрыв в ничто – старость, слабоумие, смерть, – как-то успокаивался, находясь с ней рядом. Погружался в незнакомое ранее созерцание. И вместе с тем почти начинал верить, что все успеет.

Как-то раз, дело было уже в мае, Сабина позвала Володю составить ей компанию в экскурсии по ботаническому саду. Воронцов обладал тем сверхъестественным для простого обывателя начальничьим всемогуществом, которое позволяло с волшебной легкостью доставать и санаторные путевки для всех сотрудников секретного отдела, и билеты куда угодно, – раздобыл он для своей дочери и возможность попасть в закрытые для посетителей оранжереи.

К тому времени у Володи с Сабиной сложились нейтрально-приятельские отношения. Он по-прежнему не мог сказать, что, собственно, за человек Сабина, чем она живет, о чем думает: сама она почти не говорила о себе, он не расспрашивал – да и зачем ему это было нужно? На работе Володя старался с ней не пересекаться и тем более никогда не садился обедать за один столик в столовой, чтобы не пошли сплетни, будто он приударил за замовской дочкой. Но соглашался куда-нибудь сходить, если она звала, – в конце концов, неудобно было отказывать дочери того человека, который вытащил Володю из болота бессмысленной рутины и поставил на прямой путь к мечте.

В оранжереях было влажно и жарко. «Как на Венере», – пошутил Володя, стаскивая пропотевший пиджак. И растительность была словно венерианская, из старых фантастических романов, лихорадочно пестрая, разлапистая, завораживающе несоразмерная сирени и одуванчикам по ту сторону остекления.

– Ты задумывался когда-нибудь о том, что все на нашей планете устроено будто специально так, чтобы на это могли смотреть разумные существа? – спросила вдруг Сабина. – Любоваться. Изучать. Мы – глаза Вселенной. Разум – это инструмент, которым Вселенная осознает сама себя.

– Большинство людей заняты совсем другим.

– И чем же?

– Просто живут как получается. Выживают. – Володя помолчал. – А потом – бумс в ящик, и привет, – с внезапной для самого себя злостью добавил он. – Какие уж тут «глаза Вселенной». Большинству за всю жизнь на небо-то лишний раз некогда взглянуть. – И подумал про бабушку и маму. И почему-то – про Наташку.

– Влад, ты не большинство.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты – не большинство. – Сабина твердо смотрела ему в глаза, и Володя в очередной раз обратил внимание, какая бледная и тусклая у нее кожа (в отличие от Наташкиной, тоже молочной, но с таким теплым живым светом внутри, усыпанной золотом веснушек). – У большинства нет возможности выбирать. У тебя – есть.

«Не понимаю», – мысленно повторял Володя, до ночи вспоминая этот загадочный разговор. Вечером он должен был встретиться с Наташкой, но та не пришла на свидание, и Володя, обеспокоенный, поехал прямиком к ее общежитию, куда его, конечно, не пустила вахтерша, так что он поболтался под Наташкиным окном, убедился, что дома ее вроде бы нет, и отправился к себе. На ночь читал «Собачье сердце» – номер журнала с повестью ему принесла Сабина. Читал и с возрастающим раздражением слушал, как дед за стенкой разговаривает не то с телевизором, но то с очередным порождением своего больного мозга, стучит в пол тростью, повышает голос; «Будь я кем-то вроде Шарикова – я бы его давно убил», – пришла вдруг в голову мысль. Больше всего в повести Володю интересовало, что чувствовал пес, превращаясь в человека, как ощущал полнейшее изменение собственного сознания, но, к сожалению, именно об этом не было сказано ни слова.

Финальные строки повести потекли по странице, слились в абракадабру, и Володя заснул, уронив журнал на пол возле кровати. Снилась ему низкая деревянная дверь в каменной стене. «У тебя есть возможность выбирать», – прозвучал над ухом голос Сабины, и Володя решительно дернул дверь на себя. За ней была тьма. Володя застыл на пороге, не решаясь идти дальше, и тут из темноты выступил старик. Тот самый, которого Володя видел в окне, впервые приехав на воронцовскую дачу. Рот старика шевельнулся, совсем как тогда: узкие запавшие губы вытянулись, будто для поцелуя, затем разъехались, обнажая частокол желтых зубов, и на сей раз Володя явственно расслышал свистящее слово: