Пепельная тетрадь, стр. 55

Белогвардеец больше не смотрел на Гарина и, видимо, уже вовсе забыл о его существовании; глядя себе под ноги, слушал речь обвинителя. И все-таки Гарину чудилось, будто его в упор сверлит чей-то тяжелый взгляд.

Обвинитель тем временем расходился все больше, его темные кудри разметались, пенсне сверкало:

– …По словам Унгерна, большевики – это люди, которые пришли для того, чтобы уничтожить всякую религию и всякие нравственные устои. А вот он, барон Унгерн, является защитником религии, веры, правды и добра. В чем заключается это добро барона Унгерна и дворянская правда, которую защищал барон Унгерн? В том, чтобы через горы трупов, через перемолотых в жерновах людей, через вырезание населения, через сожжение деревень и городов пойти и снова установить в Монголии кочевое царство Чингисхана, чтобы оттуда, с Востока, начать «оздоровление» Европы и поставить снова кого-нибудь из царей…

Гарин поймал себя на том, что согласно кивает в такт пылким словам обвинителя. Этот белый генерал, что бы он ни натворил, был просто еще один убийца – которого, впрочем, большевики теперь тоже убьют, расстреляют – так что колесо убийств продолжит бесконечно вращаться в пустоте.

Видоискатель «Кодака» по-прежнему не улавливал ни малейшего луча света. Гарин, протискиваясь между тесно стоящими зрителями, выбрался на улицу – его очень заботила неисправность фотоаппарата. Впрочем, при новом осмотре все прекрасно работало: в видоискателе светилась яркая картинка. Что за черт… Возвращаться в душный зал и ждать окончания суда не хотелось, да и в редакции ждали фотографий. Гарин прошел через парк. Закатное солнце сияющей медью ложилось на крыши. Где-то поблизости за забором внезапно с жуткой тоской и силой завыла собака. Гарин направился в редакцию в надежде, что сам фотоаппарат исправен и хоть какие-то снимки получились.

В редакции ему был выделен специальный чуланчик без окон для проявки фотографий, бывшая кладовая. В полной темноте Гарин вынул пленку из кассеты и намотал на специальную спираль, которую погрузил в бачок с проявителем. Пленки, реактивы – все было еще привезенное из Петрограда, все было дефицитное, впрочем, редактор обещал Гарину достать нужные материалы, если он останется работать в газете. Пока пленка проявлялась, Гарин тупо смотрел в темноту – такую же плотную, как та, которую он увидел в видоискателе в зале суда. Хоть бы снимки получились… Он промыл пленку, погрузил в уксус и затем в закрепитель. Вскоре негативы были готовы. С замирающим сердцем Гарин вышел из темного чулана просмотреть проявленную пленку.

Фотографии с судебного процесса никуда не годились. Их сплошь покрывали белые на негативе – а на самом деле темные – пятна. С отчаянием Гарин вглядывался в кадры, ища хоть один пригодный для печати. На всех кадрах с белогвардейским генералом Унгерном красовалось белое (черное!) пятно, сквозь которое едва проглядывали очертания людей. Неожиданно возникший дефект оптики? Чем это могло быть еще?.. Пятно везде напоминало пародию на человеческую фигуру – утопленная голова меж широких плеч и шесть растопыренных рук. С каждым кадром фигура (тень!) была все ближе к фотографу. На снимке, где генерал был совсем близко, тень (тварь?!) заслонила весь кадр. Она подошла вплотную. Стояла рядом с Гариным, когда он снимал – и когда генерал Унгерн обратился к нему с загадочными словами:

«Он тебя увидел».

Гарин, запинаясь, кое-как объяснил редактору, что драгоценная пленка испорчена, и решился ее показать. Молодой – почти ровесник Гарина – редактор долго рассматривал негативы, после чего лишь покачал головой и совсем не рассердился на Гарина, только сказал, что негативы эти сам выбросит и, мол, лучше их никому не показывать. Гарин попросился домой. Его едва держали ноги, бросало то в жар, то в холод; только заболеть от переживаний недоставало.

Пока Гарин шел к дому, его не покидало ощущение, будто кто-то за ним следит. Несколько раз он оборачивался: среди редких прохожих в некотором отдалении, не особо скрываясь, шагал довольно приметный человек, невысокий, но с крупным прямоугольным узкоглазым лицом. Кто-то из прихвостней процентщиков? Еще какой-нибудь негодяй? На всякий случай Гарин ускорил шаг и резко свернул в переулок, а затем в еще один.

Сами процентщики поймали Гарина почти у дома. Окружили и мягко оттеснили в подворотню. На сей раз вся троица была в сборе: респектабельно одетый Баграш, Бжевский с пустым, бледным, рыбьим каким-то лицом и веселый щеголеватый Бугров.

– Сентябрь на исходе, мой драгоценный друг, – мягко произнес Баграш со своим располагающим грассированием. – А что это значит? Это значит, что пора возвращать долг, который вы обещали выложить еще месяц назад.

«Выканье» в этой ситуации было почему-то особенно подло и отвратительно.

– Я могу отдать лишь половину суммы, – сказал Гарин, невольно заметив, как подрагивает его голос. – Это все деньги, что у меня есть.

– Половину? Ну что ж, я уверен, вы порядочный молодой человек и не станете врать. Давайте половину.

Гарин дрожащими руками достал бумажник, вне себя от облегчения, что так просто отделался. Однако обрадовался он рано.

– Раз вы, драгоценный друг, вернули половину, – неторопливо заговорил Баграш, убирая тугую пачку совзнаков за пазуху, – то и меры наши будут половинными. Так, Юзек?

Бжевский, все это время молчавший, все так же молча приоткрыл вялый, уголками вниз, рыбий рот и извлек из кармана пальто кусачки из темного металла. Большие такие. С разводами.

– Я же верну, верну через месяц, обещаю, – обморочно бормотал Гарин, когда широкоплечий здоровенный Бугров вдруг скрутил его, а Бжевский аккуратно взял за левую руку и сдавил кусачками мизинец. У Гарина от боли перед глазами пошли красные круги. Он подумал, что сейчас вполне может упасть в обморок. И что умрет от потери крови. Передавленный мизинец вспух и побагровел. Бжевский надавил на ручки кусачек сильнее. Теперь Гарин уже молил непонятно кого, чтобы обморок поскорее прибрал его сознание.

– А это что? – Бугров стащил с Гарина кожаный чехол с «Кодаком», висевший через плечо на ремне. Бжевский опустил кусачки.

– А это у нас фотографический аппарат. – Баграш открыл чехол. – Американский, между прочим. Дорогой друг, вы можете уменьшить долг, если отдадите его нам по доброй воле.

– Не-ет! – взвыл Гарин. Остаться без «Кодака», без памяти об отце, без инструмента, который мог прокормить и придать жизни хоть какой-то смысл… – Да лучше отрежьте палец, черт бы вас побрал!

– О как. – Баграш задрал густые брови. – Ладно. – Он надел ремень обратно на шею Гарину. Тот почему-то подумал, что бандит сейчас придушит его этим ремнем. Однако Баграш похлопал его по спине и сделал знак Бугрову: тот отпустил Гарина.

– Видите, дорогой друг, мы держим слово. Я обещал половинные меры – так что мизинчик мы вам оттяпали лишь наполовину. До свадьбы заживет. Держите слово и вы. Выложите деньги через две недели, иначе Юзек закончит начатое. Так, Юзек?

Бжевский молча приоткрыл рот и опустил кусачки в карман.

Гарин прижал к себе руку с обильно кровоточившим мизинцем: мясо было разрезано чуть ли не до кости. От вида крови сознание снова едва не померкло.

– До сих пор не разумею, кто у нас сейчас вместо городового, – задумчиво сказал Баграш. – Но кто ни есть – полагаю, мой друг, вы понимаете, что от любых стражей порядка вам лучше держаться подальше.

Домой Гарин пришел шатаясь, как пьяный. Всплеснувшей руками матери наврал, что его покусала бродячая собака – собак действительно было много в округе. Обработал и перевязал рану, с мрачным удовлетворением отметив, что вид крови больше не вызывает у него такого брезгливого ужаса, как раньше; единственное, что всерьез беспокоило, – как бы не началось заражение. Тугая горячая боль от мизинца толчками расходилась по всей руке. Отказавшись от ужина, Гарин, не раздеваясь, лег в кровать. Вновь, в несчетный раз, ему подумалось – вот бы кто-нибудь прикончил процентщиков. Прирезал бы их, как свиней. Чтобы с его горла наконец спала невидимая удавка. Чтобы жилось ему свободно и спокойно, насколько вообще спокойно может быть в послереволюционном хаосе. Гарин думал, что будет просто лежать и маяться от боли, но боль эта вдруг поднялась крутым багряным откосом, по которому Гарин скатился в глубочайший сон. Кажется, без сновидений. Только сильно пахло кровью. Все сильнее и сильнее, так, что от запаха слипались ноздри.