Как не умереть в Хэллоуин, стр. 66

– Нора – проклятый найденыш? – выплевывает Гаррисон. – Еще один выбор, Лекси. Они будут оплакивать тебя или пострадают за себя? Ты выберешь защиту – или свою гордость?

– Они скажут мне, что будут страдать, лишь бы не позволить вам сделать это, – умудряюсь ответить я.

Гаррисон наклоняется совсем близко, в его потемневших глазах пляшут злые тени.

– Ты всегда боялась разочаровать близких, потерянная маленькая сумасшедшая девочка, человек-катастрофа, которому нельзя ни в чем доверять. А теперь ты спокойно готова обречь их на мучения и смерть?

У меня на глазах выступают слезы. Я чувствую резкую боль в сердце и пугаюсь. Вдруг Гаррисон успел что-то сделать, например, проткнуть меня насквозь, – но затем смотрю вниз и выдыхаю. Я цела и невредима.

Я лишь приросла к грязному полу и не могу сдвинуться с места, а Гаррисон, воплощение чистого зла, находится в нескольких сантиметрах от меня.

– Вот твоя слабость! – ликует он и снова хохочет, а демоны, окружающие его, шипят вместе с ним. – Любовь.

Я изумленно моргаю. Может, он уже переродился и стал демоном? Неважно. Одну вещь я знаю совершенно точно, без вопросов.

Он неправ.

Конечно, я всегда была для окружающих проблемой. Катастрофой. За меня беспокоились, защищали, прятали от жизненных проблем. И я могла попросту не выдержать, если бы не одна вещь.

Любовь.

«Любовь – это жертвенность».

Моя бабушка и мама буквально воплотили собою принцип, предложенный, как ни парадоксально, Гаррисоном. Может, и Клео в ту ночь – когда вышла одна в темноту, хотя знала, что не должна поступать подобным образом. Наверное, и мой отец принес бо́льшую жертву, чем я могу себе вообразить, когда покинул город, чтобы обеспечить безопасность Логану и мне.

Они были движимы любовью.

Вот что такое любовь.

Если я – из этих людей, если во всех нас течет одна кровь, я тоже сделана из любви.

Если любовь – слабость, то как раз это и слабость спасла меня. Она вернула меня домой. Помогла мне остаться целой, а потом познать счастье. Помогла понять, что жизнь – это не только череда ожиданий «как я разочарую всех в следующий раз».

Она подарила мне брата-близнеца, который всегда непоколебимо поддерживал меня, даже когда приходилось платить высокую цену. Она подарила мне подруг, Клео и Нору, хотя я считала, что я слишком неправильная и странная, чтобы вообще когда-либо иметь друзей.

Она вернула меня в Мидас и привела к Джеку.

Любовь не покончит со мной и не причинит вреда им. Я никогда не смирюсь со злом. Хотя бы потому, что Гаррисон этого очень хочет.

Я понимаю, что мои руки в карманах. В одном кулаке я сжимаю камешек, который забрала в антикварной лавке. В другом – подобранный в трещине на тротуаре.

Камешки-сердечки заставляют меня думать о матери. Об отце. О бабушке.

Их сердца – со мной. Их жертвы.

И они все были не напрасны. Любовь не теряется никогда.

По крайней мере, пока я могу за что-то уцепиться, неподвижность не вызывает у меня такой паники, какую могла бы.

Я могу дышать. Думать.

Даже когда Гаррисон приближается ко мне вплотную, и его нос касается моего, а дыхание старика обжигает меня, словно открытое пламя.

– Где твой медальон? – спрашивает он.

– Свалился где-то, – вру я.

– Я сохранил те волосы специально для тебя, Лекси, – говорит Гаррисон с жестокой улыбкой, и его глаза полыхают. – Волосы Дарлингов, которые умерли, пожертвовав собой впустую. Твоя мать. Амелия. Медальон найдется. Может, когда все закончится, прядка твоего дорогого Логана тоже будет лежать внутри.

«Только через мой труп», – мысленно отвечаю я, подозревая, что, если скажу вслух, это будет воспринято как предложение. Поэтому молчу.

Глаза Гаррисона уже совсем черные. В них продолжают плясать тени. А значит, демоны уже в нем.

У меня холодеет в животе. Демоны повсюду. И внутри, и снаружи. Хлюпанье становится громче, как будто они знают, что сейчас я думаю о них.

Им это нравится – я чувствую. Они хотят, чтобы я боялась. Жаждут паники, ужаса. Но они не сумели пробраться внутрь меня. Моя душа цела.

Я цела. Потому что у меня есть выбор. Гаррисон может меня убить, но он не отнимет у меня выбор.

Он хочет, чтобы я поверила, что все закончится кровавой смертью – либо моей, либо всех, кого я люблю, но почему я должна его слушать? Почему должна согласиться с тем, что поддаться демонам – лучший вариант?

Клео и Амелия презирали его уговоры. И я тоже смогу. Ведь я предвестник. Джек сказал, что я инструмент добра. Нора не сомневалась, что я сама могу выбрать сторону. Вот что действительно имеет значение, иначе Гаррисон просто убил бы меня во сне, потому что Джек настолько ему доверял, что позволил деду меня сторожить.

У Гаррисона была возможность расправиться со мной, но он ничего не сделал.

У меня есть что-то еще. Я должна понять, что делает меня особенной, и воспользоваться этим.

Я обращаюсь внутрь себя, чтобы снова ощутить силу. Я так крепко сжимаю камешки в форме сердец, что они будто обжигают меня, но их огонь мне нравится больше, чем злое пламя Гаррисона.

Я гоню прочь панику и спокойно смотрю на Гаррисона.

«Начало может все завершить», – сказала Виргиния.

Теперь ее фраза кажется мне более понятной. Что кто-то из семьи Дарлинг сможет с этим покончить. Ведь мы были там и в самом начале.

Дарлинг и Беллами.

Не Гаррисон. Не его сделка с демонами.

Джек и я. И любовь – которая вовсе не слабость.

Но, чтобы доказать это, мне нужно добраться до Джека. Поэтому я обязана сбежать из гребаной часовой башни, которая преследовала меня еще во снах.

– Я никогда, ни за что не отдам вам свою кровь добровольно, – твердо говорю я с храбростью, которую придала мне любовь. – Я никогда не заключу сделку ни с одним демоном. Я покончу с ними, Гаррисон, и если все пойдет по-моему – и с вами тоже. – И вдруг я вскрикиваю.

Что-то полоснуло меня по лицу – раскаленный след белого пламени. Я чувствую острую боль. Рана пульсирует, похоже, она глубокая – но я дышу.

Я отказываюсь от сделки, но Гаррисон еще меня не убил.

Значит, это обещанные страдания.

По лицу течет кровь. Рана жутко болит. Вокруг меня горячее смрадное дыхание. Его. И демонов.

Я хочу плакать, но не могу. И не буду.

Ради моей бабушки и мамы. Ради Клео.

Ради Логана и Норы. Ради Джека.

Они все были сильными ради меня. А теперь я отплачу им сторицей.

Я не могу вечно отводить взгляд от Гаррисона, поэтому заставляю себя на него посмотреть. Не только на пляшущие, текучие тени в его глазах, но и на нож в его руке.

Я испытываю краткое облегчение. У Гаррисона – просто нож. Я-то думала, что какие-нибудь ядовитые демонические когти или нечто еще более инфернальное. Хочу вытереть кровь с лица, но не могу – нельзя выпускать из рук свои маленькие талисманы.

Кстати, я имею в виду, что все во мне буквально вопит, чтобы я как можно крепче держала камешки-сердечки зажатыми в кулаках.

Гаррисон снова заносит нож, и мое сознание будто озаряется. Я вспоминаю ночь на стене, защищающей от наводнений. Когда я увидела Клео. Помню кровь на себе.

И нож, который полицейский обнаружил у тела Клео.

Гаррисону ничего не нужно мне объяснять. Я знаю, это тот самый нож.

Гаррисон держал в руках этот нож, когда напал на Клео. А теперь, значит, моя очередь?

Наверное, когда погибла Клео, я поднялась на стену как раз в момент преступления. А потом резко проснулась.

Я решаю, что не хочу знать, как Гаррисон забрал улику из полиции.

Я хочу отнять у него нож, чтобы «вернуть отправителю» – с тем самым злым умыслом, который, как мне всегда объяснял брат, является большой проблемой. Раньше мои вспышки гнева были мелочными. Глупыми.

Но сегодня мне хочется, чтобы гнев, наконец-то, принес пользу.

Гаррисон размахивает ножом перед моим лицом.