Бюро темных дел. Зловещая мелодия, стр. 2

– Только тумана мне еще не хватало! – проворчал запоздалый путник. – Учитывая всю эту грязищу вокруг и чертовы ямы с водой, вернусь домой чумазый, как свинтус! Вот уж Евлалия мне устроит!

Вопреки усталости, на губах толстяка появилась едва заметная ностальгическая улыбка при упоминании имени старой служанки – некогда она была его кормилицей, а теперь осталась единственным на свете человеком, который еще осмеливался журить хозяина, как мальчишку. Он шагал и думал о давным-давно минувших счастливых временах, но вдруг его заставил снова насторожиться неожиданный и совершенно неуместный здесь звук – поначалу едва различимый, как легкое дуновение, и постепенно нараставший. Должно быть, ветер доносил его сюда сквозь ночное безмолвие. Сначала это была одна-единственная нота, низкая, протяжная, искусно извлеченная из какого-то духового инструмента. Затем то, что казалось неким сигналом, зовом охотничьего рога, усложнилось – монотонный шум превратился в диковинную мелодию; нежная и печальная, она постепенно обретала силу и полнозвучность, затем перешла в долгий тоскливый стон и оборвалась столь же внезапно, как зазвучала.

Толстяка в просторном каррике и кожаных сапогах охватила дрожь. Тот силуэт, виденный им на дороге в ложбине, вовсе не был плодом его фантазии. Теперь, когда он получил подтверждение, у него от этого чуть не подогнулись колени. Не медля ни секунды, толстяк подобрался и, охваченный смертельным ужасом, бросился бежать в непроглядном белесом мареве.

Ямы с болотной водой, в которые можно было угодить в густом тумане, больше его не заботили – он мчался, не разбирая дороги, от страха у него сводило живот до рези, во рту появился привкус крови, грудь жгло огнем изнутри так, будто туда залили расплавленный свинец. Но беглец не останавливался ни на миг, ведомый инстинктом выживания, перепрыгивал в сгустившемся тумане кочки и рытвины с водой. Теперь ему чудилось, что хлюпанью грязи под ногами вторит эхо быстрых шагов за спиной – и оно, эхо, приближается. Таинственный преследователь его догоняет… Он явно моложе и проворнее, потому неумолимо сокращает дистанцию… Тщетно беглец петлял, ускорялся, выбиваясь из сил, шарахался в сторону, пытаясь сбить его со следа, – избавиться от погони не удалось. Вскоре толстяку уже мерещилось, что кто-то наступает ему на пятки – кто-то свирепый, дикий, жаждущий крови, подобный разъяренному сторожевому псу, натасканному убивать. Сердце грозило разорваться от ужаса.

А потом вдруг… все стихло!

За спиной больше не раздавалось ни звука. Беглец слышал лишь шелест ветра в утеснике. Он остановился, задыхаясь, обернулся, но в тумане ничего не было видно. Опасаясь ловушки, он предпочел продолжить путь, теперь уже ступая осторожно и пристально глядя под ноги. Однако дальше каждый шаг давался ему с бóльшим трудом, чем предыдущий. Возникло гнетущее впечатление, что грязь вокруг прудов обращается в болотную трясину и норовит затянуть его, задушить. Ступни как будто налились свинцом… Он запыхался так, что уже не мог вдохнуть полной грудью… Пот быстро остывал под одеждой, и ночная прохлада давала о себе знать… В ушах неистовым барабанным боем отдавалось биение сердца… Перед глазами качалась красная пелена… В конце концов он споткнулся и рухнул на колени. К горлу подкатила тошнота. Беглец уже не понимал, где находится.

Когда он неуклюже начал подниматься, на краю зрения что-то мелькнуло. Как спасительный свет маяка в штормовом море, сквозь пласты тумана, накрывшие все вокруг, пробилось желтоватое сияние.

Человек в каррике выпрямился невероятным усилием воли и, уже плохо соображая, пошатываясь и спотыкаясь, двинулся туда, где в белесой дымке мерцал огонек. Взвинченные нервы, подвергнутые жуткому испытанию, мешали ему поверить в свою счастливую звезду – каждую секунду он боялся, что огонек вот-вот исчезнет. Но нет! Пятно света проступало в тумане все отчетливее. Вскоре из белесого кокона показалась темная масса, и беглец понял наконец, что свет исходит от фонаря на углу элегантной берлины [2], запряженной парой лошадей. В нем снова проснулась надежда. Гул в ушах немного стих, беглец прибавил шаг.

Добравшись до кареты, он поначалу мельком удивился отсутствию кучера, но тотчас забыл об этом, ибо радость от обретенного спасения была такова, что все затмила, да еще у него на глазах распахнулась дверца, будто приглашая его приблизиться. Беглец сдернул шляпу и, ступив на подножку, заглянул в салон.

– Вы?! – воскликнул он. – Какая удача! Недаром карета сразу показалась мне знакомой. Вот уж не представляете, до чего я счастлив вас видеть! Вы мне жизнь спасли в буквальном смысле!

Из мрака в углу выпросталась рука ладонью вверх, пальцы согнулись и разогнулись несколько раз – беглеца призывали сесть в берлину. И тот со вздохом облегчения нырнул во тьму.

Мог ли он знать заранее, что за инфернальная ловушка ему уготована? Догадывался ли, что, когда захлопнется дверца, он окажется беззащитным, как несчастный грызун в когтях пернатого хищника?

Несколько минут, которые затем последовали, царила мертвая тишина. Ветер снова порвал туманный покров в лоскуты и растащил их в разные стороны – как будто призраки разлетелись над прудами, что отблескивали в свете луны, снова показавшейся меж облаков. Но мнимое спокойствие не продлилось долго – уже опять зазвучали жалобные ноты таинственной мелодии. И она неуклонно набирала силу. Казалось, вокруг берлины, неподвижно застывшей на берегу одного из прудов, воздух начинает пульсировать от этих звуков, сделавшихся вдруг пронзительными, свирепыми, грозными. И тогда из салона кареты раздался предсмертный вопль человека в агонии… Чудовищный вой, перешедший в рев, в котором не осталось уже ничего человеческого, был эманацией чистого и неодолимого ужаса.

Глава 1

«Татарский лагерь»

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.

Молодой человек был в ладно скроенной, но поношенной одежде, слегка лоснившейся на сгибах. Бравый вид и воинственно закрученные кверху усы не мешали заметить в его облике что-то мечтательное, мальчишеское. Шелковистые волосы слегка завивались на затылке, в ласковых глазах на пригожем лице время от времени мелькала лукавая искорка – он был из тех неунывающих жизнелюбов, которые мгновенно притягивают к себе симпатию, как магнит железные опилки. В свои двадцать три Самсон Дерош служил посыльным, а попросту мальчишкой на побегушках у стряпчего с улицы Шатле, но мечтал стать знаменитым живописцем. Он восхищался Делакруа, презирал Энгра [3], которого величал не иначе как «старым пижоном», и в досужие часы сотрудничал с журналом «Артист» [4]. В общем, завершая набросанный на скорую руку словесный портрет, можно добавить, что это был приятный юноша, неопытный во всем, довольно ленивый и немного нахальный, но означенные недостатки восполнялись в нем обаянием с примесью озорства.