110 кг, стр. 2

– Я понимаю, – сказала я тихо. – Я понимаю больше, чем ты думаешь.

В эту секунду что-то во мне переломилось. Не сердце – сердце разбилось еще в тот момент, когда я увидела розы. Переломилось что-то другое. Позвоночник, который двадцать два года гнулся под тяжестью его равнодушия. Теперь он выпрямился.

Я швырнула букет к его ногам. Алые лепестки рассыпались по асфальту, как капли крови.

– Значит, иди к ней, – сказала я. – Иди к своей единственной. А я... я найду способ жить без тебя.

Я развернулась и пошла к дому. За спиной услышала его голос:

– Оля, подожди! Мы можем все обсудить...Цивилизованно. Да, это конец. Он настал раньше, чем я планировал! Но мы же взрослые люди!

Обсудить. Он хочет обсудить то, как уничтожил мою жизнь. Как предал двадцать два года, двоих детей, все наши мечты ради молодой стройной задницы и чувства собственной значимости.

Я не обернулась. Дошла до двери, вошла в дом и заперлась. Только тогда, прислонившись спиной к двери, я позволила себе расплакаться.

Слезы лились и лились, а в голове крутилась одна мысль: "Двадцать два года. Двадцать два года моей жизни." Я плакала о молодости, растраченной на неблагодарного козла. О таланте, похороненном под домашними обязанностями. О мечтах, которые так и не сбылись.

Но больше всего я плакала о том, что где-то в глубине души все еще любила его. Этого предателя, этого лжеца, этого человека, который только что выстрелил мне в сердце из упор.

И это было самым страшным открытием из всех.

Потому что любовь, которая не умирает даже после предательства, – это не благословение. Это проклятие. И теперь мне предстояло научиться жить с этим проклятием.

Или найти способ от него избавиться.

Глава 2

От лица Оли

Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, и слезы текли по щекам солеными ручьями. В руках дрожал телефон – я набирала номер сестры, потом сбрасывала звонок, потом снова набирала. Как объяснить ей, что моя жизнь только что рассыпалась в прах?

И тут память – эта садистка, не менее жестокая чем сама смерть – решила подлить масла в огонь. Воспоминания накатили волной, смывая настоящее, и я провалилась в прошлое, как в омут.

Питер, двадцать два года назад. Консерватория.

Я стояла в малом зале, мои пальцы порхали над клавишами рояля, извлекая из него музыку, которая, казалось, лилась прямо из души. Ноктюрн Шопена – мой любимый, тот самый, который заставлял профессоров замирать с открытыми ртами. В тот день я была богиней. Двадцатичетырехлетней богиней музыки в скромном синем платье, с длинными волосами, заплетенными в косу.

Я была красивой. Нет, не просто красивой – я была ослепительной. Фигура-песочные часы, которой завидовали однокурсницы, глаза цвета весеннего неба, кожа как фарфор. И талант. Господи, какой же у меня был талант! Руки, которые могли извлекать из инструмента не просто звуки, а человеческие души.

– Бесподобно, – прошептал кто-то за спиной.

Я обернулась и увидела его. Высокого, широкоплечего парня в потертой джинсовой куртке, который явно не вписывался в чопорную атмосферу консерватории. Темные волосы падали на лоб, а серые глаза смотрели на меня с таким восхищением, что у меня перехватило дыхание.

– Вы студент? – спросила я, и мой голос прозвучал глупо.

– Строительный институт, – он улыбнулся, и эта улыбка была как солнце после долгой зимы. – Антон. А вас как зовут, волшебница?

Волшебница. Никто никогда не называл меня волшебницей. В моих венах загулял адреналин, сердце забилось как сумасшедшее, а щеки вспыхнули румянцем.

– Оля, – прошептала я.

– Оля-волшебница, – повторил он, и от того, как он произнес мое имя, мурашки побежали по коже. – Можно... можно я приду завтра послушать, как вы играете?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. В голове творился хаос, а в груди распускался цветок такого счастья, что хотелось кричать от радости.

И он приходил. Каждый день.

Сидел в углу зала, не сводя с меня глаз, слушал, как я играю Шопена, Листа, Дебюсси. После занятий мы гуляли по набережной Невы, и он рассказывал мне о своих мечтах – построить самый красивый дом в мире, жениться на самой прекрасной девушке, стать успешным.

– А ты уже самая прекрасная, – говорил он, целуя мои руки. – И самая талантливая. Ты будешь знаменитой пианисткой, а я буду гордиться тем, что моя жена покоряет сцены всего мира.

Моя жена. Эти слова звучали как музыка. Лучше любого концерта.

Через полгода он сделал мне предложение. Не в ресторане, не с букетом роз – просто на той же набережной, под осенним дождем. Достал из кармана скромное колечко с маленьким бриллиантом и сказал:

– Оля, выходи за меня замуж. Я буду любить тебя до конца своих дней.

Я плакала от счастья. Боже, как же я плакала! Слезы смешивались с дождем, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Да, – прошептала я. – Да, да, да!

Он подхватил меня на руки и закружил прямо под дождем, а прохожие улыбались, глядя на нас. Мы были такими молодыми, такими красивыми, такими влюбленными. Казалось, что весь мир принадлежит нам.

А потом...

Потом был выпускной. Я получила диплом с отличием, и профессор Вершинский, мой научный руководитель, отвел меня в сторону.

– Оля, я хочу предложить вам аспирантуру, – сказал он серьезно. – У вас исключительный талант. Через несколько лет вы могли бы выступать на лучших сценах мира.

Аспирантура. Мечта всей моей жизни. Путь к большой сцене, к славе, к тому, чтобы моя музыка звучала в лучших концертных залах планеты.

Но в тот же вечер я узнала, что беременна.

– Оленька, – Антон держал меня за руки, и его глаза светились от счастья. – Это же замечательно! Наш малыш!

– А как же аспирантура? – спросила я слабым голосом.

– Аспирантура подождет, – он поцеловал меня в лоб. – Семья важнее карьеры. Ты же сама всегда говорила об этом. А музыка... ну что музыка? Ты всегда сможешь играть дома. Для нас, для детей.

Для вас. Не для себя, не для души, не для того, чтобы дарить людям красоту. Для вас.

И я согласилась. Потому что любила его больше жизни. Потому что хотела сделать его счастливым. Потому что думала, что любовь – это жертва.

Какой же я была наивной дурочкой.

Свадьба была скромной, но красивой. Я в белом платье, которое шила мама, он в костюме, купленном в ломбарде. Мы танцевали под "Лунную сонату", которую играл приглашенный пианист, и Антон шептал мне на ухо:

– Моя волшебница. Моя единственная.

Моя единственная. Те же слова, что сегодня были написаны на карточке для другой женщины. Слова, которые после я никогда от него не слышала.

Память безжалостно прокручивала дальше. Рождение Максима. Я, уставшая, с кругами под глазами, качаю орущего младенца, а Антон приходит с работы и ворчит:

– Опять не убрано? Оля, ну нельзя же так запускать дом!

Потом – Катя. Вторая беременность, которая окончательно убила мою фигуру. Я толстела, обрастала бытом, забывала, как звучит мое имя без приставки "мама".

Рояль – свадебный подарок Антона – постепенно покрывался пылью. Сначала я играла по вечерам, когда дети засыпали. Потом – только по выходным. Потом – только в праздники. А потом... потом я перестала играть совсем.

– Оля, может, продадим рояль? – предложил Антон как-то за завтраком. – Места много занимает, а толку никакого.

Толку никакого. От моей мечты, от моего таланта, от того, что когда-то делало меня особенной.

– Нет, – сказала я тогда. – Не продадим.

И он отстал. На время.

А потом были годы. Бесконечные, серые, одинаковые годы. Школа, дом, дети, готовка, уборка, стирка. Антон все больше времени проводил на работе, все реже смотрел на меня как на женщину, все чаще воспринимал как удобную домработницу.

Когда я последний раз чувствовала себя красивой? Когда он последний раз говорил мне комплименты? Когда мы последний раз занимались любовью не из супружеского долга, а от страсти?