Дьявольская лилия (ЛП), стр. 34

ЭЛИРА

Сладкий аромат заварного крема наполняет воздух, когда я осторожно извлекаю огромный противень Galaktoboureko⁹ из духовки. Мои мышцы напрягаются от тяжести — этот пирог с заварным кремом — не шутка. В тот момент, когда он касается столешницы, Марко — которого я узнала как моего назначенного телохранителя — буквально взлетает со стула, потирая руки, как ребенок в рождественское утро. За ним двое других мужчин в комнате так же нетерпеливо поднимаются.

Я смеюсь над их реакцией. Они так напоминают мне Дрена. Мысль о моем старом телохранителе вызывает острую боль в груди, и я быстро заталкиваю это чувство обратно в ту коробку эмоций, которых избегаю. Я уже усвоила, что думать о доме — это быстрый путь к грусти, а поскольку последние несколько дней я избегала Максимо, у меня не было возможности напомнить ему о моем звонке домой.

А после того, что случилось той ночью, когда я попыталась улизнуть в аптеку... что ж, скажем так, я не собираюсь поднимать этот вопрос перед мужчинами. Конечно, они заметно потеплели ко мне с тех пор, как я начала превращать это место в импровизированную пекарню. Но я не глупая. Эти довольные улыбки и дружеские разговоры не меняют того факта, что их верность принадлежит только одному человеку, и это не девушка, которая заедает стресс выпечкой в плену.

— Его уже можно есть? — спрашивает Марко, наклоняясь над стойкой, чтобы полюбоваться пирогом с заварным кремом.

Прежде чем я успеваю ответить, решительный щелчок входной двери заставляет нас всех замереть на полпути. Марко мгновенно отступает так быстро, что чуть не спотыкается, и внезапно кухня становится электрической, заряженной энергией, от которой моя кожа покрывается мурашками. Максимо входит, его темные глаза сканируют комнату, прежде чем останавливаются на мне. В этих темных глубинах есть что-то, отчего мое сердце учащается, но я заставляю свое лицо принять, как я надеюсь, нейтральное выражение.

Одно, над чем Марко и другие мужчины безжалостно подшучивали надо мной последние несколько дней, — это то, что меня легко читать, и я пытаюсь это изменить. Мне было бы ужасно стыдно, если бы Максимо знал, как сильно он на меня влияет.

Он идет глубже в кухонную зону, пока Марко отступает. Затем он прислоняется к стеклянной двери.

— Что у тебя за пунктик насчёт выпечки? В этом доме теперь постоянно пахнет как в кондитерской. — Его голос и лицо нейтральны, отчего у меня сжимается живот. Он раздражен? Забавляется? Впечатлен? Я не могу понять.

Я пожимаю плечами, беру нож из подставки и аккуратно разрезаю Galaktoboureko.

— Поскольку ты оставил меня здесь частью твоего декора, мне нужно заниматься единственным, что у меня хорошо получается, чтобы сохранить рассудок, и это выпечка.

Мои мысли уносятся к тем бесконечным часам в шестнадцать лет, когда я сидела, сгорбившись над телефоном, и смотрела видео за видео о выпечке. Бесарт никогда не пек, поэтому, если я хотела есть те десерты, которые хотела, мне приходилось учиться печь их самой. Со временем я полюбила это, и это стало тем единственным, в чем я могла потеряться, когда была подавлена.

— Хмм. — Низкий гул в его голосе заставляет меня поднять взгляд, нож на полпути к пирогу, и святые угодники — хищный жар в его взгляде высасывает весь воздух из моих легких, когда он снимает пиджак и аккуратно складывает его на табурет перед островком.

Подождите... когда он отошел от двери?

У меня во рту сухо как в пустыне, когда он начинает расстегивать запонки, затем пуговицы рубашки, одну медленную пуговицу за раз. Рубашка соскальзывает с его плеч, открывая прекрасный золотистый простор его груди, и я чувствую, как жар поднимается по моей шее.

— Что ты делаешь? — шиплю я возмущенным шепотом, бросая взгляд на мужчин в гостиной, которые изо всех сил пытаются слиться с мебелью.

Он следует за моим взглядом.

— Вы можете идти, — отсылает их, и я клянусь, они телепортируются.

— Максимо. — Это должно быть протестом, но звучит скорее как мольба.

Он крадется ко мне и проверяет духовку. Убедившись, что она выключена, он поворачивается ко мне.

— Прошло три дня.

Мой мозг замыкает на мгновение, прежде чем догоняет. О. Три дня с момента импланта, с тех пор как Итан велел ждать. Три дня избегания этого самого момента, притворяясь, что я сама не отсчитывала часы.

Я сглатываю, мое сердце грохочет в ушах от собственнического голода в его глазах, когда он приближается. Я обхожу стойку и поднимаю руки.

— Подожди, подожди, я... и-и-и! — Визг вырывается из моего горла, когда он бросается, и внезапно я бегу через гостиную, как какое-то испуганное маленькое существо. Что нелепо, потому что я хочу этого. Последние дни я только и делала, что прокручивала в голове наш первый раз, ругая себя за то, как сильно мне это понравилось — и как сильно я хочу большего.

Его кончики пальцев касаются моей поясницы, и я отпрыгиваю с прерывистым смешком, но затем эти сильные руки обхватывают мою талию, притягивая обратно к его груди.

— Попалась, — рычит он мне в ухо и проводит языком по ушной раковине, посылая дрожь по всему моему телу.

Затем что-то шелковистое свисает перед моим лицом. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, пока не понимаю, что это. Его галстук. Он протягивает его мне.

— Обвяжи им глаза, — мягко приказывает он.

Я облизываю губы и изучаю его мгновение. Он... он хочет, чтобы я завязала глаза.

— Я не уверена... — нерешительно начинаю я.

— Доверься мне, dolcezza, тебе понравится. Потеря зрения усилит все остальные ощущения.

Этот хриплый, соблазнительный тон заставляет мое сердце пропустить удар, и я дрожащими руками беру галстук. Его слова эхом отдаются в моем разуме: доверься мне. И это безумная вещь — я верю. Я действительно не должна, но в этот момент я доверяю. Я подношу шелк к глазам, материал прохладный и гладкий на коже, и Максимо берет концы и туго завязывает. Я проверяю зрение, но за чернильной темнотой и расплывчатыми тенями по краям ничего нет. Это дезориентирует, как будто я потеряла опору, но... это правда. Все остальные ощущения кажутся усиленными — шепот воздуха на коже, слабый запах его одеколона, тепло, исходящее от его тела.

Его руки обхватывают мою талию, и внезапно я в воздухе. Мои пальцы находят его руку, и я ахаю. Под гладкой кожей я чувствую неожиданные бугорки. Старые шрамы, возможно? Я начинаю с любопытством водить по ним пальцами, но он перехватывает мою руку и направляет ее себе на шею. Вопросы застревают в горле, но я проглатываю их, зная, что он не ответит. К тому же, некоторые тайны Максимо, как я понимаю, лучше оставить неисследованными. По крайней мере, пока.

Мы движемся, и я цепляюсь за него, мой дезориентированный мозг пытается отслеживать его шаги. Затем дверь щелкает, и моя спина встречает что-то прохладное и очень мягкое, похожее на облака — кровать?

Я даже не почувствовала, как он поднимался по лестнице.

Господи. Мое сердце бьется сильнее от осознания, что он пронес меня наверх, даже не изменив дыхания. Ни единой дрожи в мышцах. Какая сила.

Я все еще перевожу дыхание, когда он говорит:

— Сними одежду, не снимая повязки, и ложись на кровать. — Его шаги удаляются, оставляя меня плыть в темноте.

Я сажусь, неуклюже ощупывая, снимая одежду, остро осознавая каждое крошечное движение. Я вожусь с рубашкой, и, конечно, она цепляется за волосы, так что теперь я неловко дергаю ее, надеясь, что не выгляжу полной идиоткой. Следом брюки, и без помощи зрения мне приходится буквально выкручиваться из них, сдерживая смех. Было бы намного проще, если бы я видела, что делаю.

Затем я останавливаюсь, пальцы зацеплены за поясок трусиков, мое сердце нервно трепещет. Стоит ли... снимать и их? В конце концов, он не сказал прямо, но я знаю, к чему все ведет. Волна застенчивости накрывает, и внезапно мысль о том, чтобы сидеть здесь, голой и с завязанными глазами, заставляет мой желудок переворачиваться.