Разбитое сердце узурпатора (СИ), стр. 39

— Твой отец… то есть мой отец сказал, что ты унес родовые архивы. — Я подняла глаза, всматриваясь в его затылок. — И что твое имя…

— Не надо, Илинь, — мягко, но непреклонно перебил он меня. — Меньше знаешь — крепче спишь. Твой отец совершил чудо, разыграв карту с мертвым бродягой, но если вдовствующая кобра узнает, кто на самом деле скрывался под маской твоего раба, это ущелье покажется нам раем. Пока для всех я — безвестный наемник, погибший в дровяном сарае инспектора Ли. Пусть так и остается.

Я промолчала, чувствуя, как внутри разрастается огромный холодный ком из новых вопросов. Элитные бойцы, беспрекословно подчиняющиеся «рабу». Тайная гвардия в самом сердце империи. Невероятная выправка, знание дворцовых тайн… Кем же он был, черт его дери, до того, как на него надели кандалы? Опальный полководец, которого стерли из летописей и людской памяти? Мятежный князь? Шпион северных варваров, который может доказать предательство вдовствующей императрицы?

Но вот сейчас, когда тяжелая рука легонько погладила меня по плечу, будто боясь повредить хрупкую стеклянную безделушку слишком резким движением, мне вдруг стало все равно, какие там у него тайны.

Я снова всхлипнула, резко развернулась и прильнула к нему, спряталась от всего мира в этих сильных руках. На минутку, всего на одну минуточку! Мне сейчас нужно совсем немного тепла… и уверенности.

Шэн замер, я почувствовала, как напряглись его мышцы и вдруг обмякли, обтекли меня двумя теплыми реками, когда варвар как маленькую девочку обнял и притянул к себе на колени.

— Поплачьте, госпожа, никто не увидит, — прошептал он. — А я никому не расскажу. Поплачьте, вам станет легче. Это важно, поплакать вовремя. Я сам узнал об этом совсем недавно, но могу твердо советовать: плачьте. Можете даже в голос, госпожа.

Ну нет, в голос я рыдать не стала. Тут мама спит… после сильного зелья ее даже нападение не разбудило, слава всем богам, но…

Только короткое мгновение слабости, просто посидеть, уткнувшись мокрым лицом в чужое теплое и сильное плечо. Оказывается, за всю мою прошлую взрослую жизнь мне такого испытать так и не довелось. Не на кого было опереться. Папа умер, мама умерла, Юхань попал в беду и тоже ушел навсегда, а муж…

А муж мой был императором. Я многое могла себе позволить, пока была в фаворе, но не это. Как так получилось, что у дикого варвара, покалеченного раба для меня нашлось больше тепла и защиты, чем у потрясателя вселенной?

Как иронично. Но я сейчас не буду об этом думать. Я просто поплачу и успокоюсь. Да, вот уже совсем скоро, как только выльются самые горькие слезы.

Эпилог

Ван Июй

Я сидел в темноте экипажа, сжимая край сиденья так, что дерево жалобно скрипело. За окном все еще раздавались неаппетитно-мерзкие звуки окончания резни. А у меня на руках…

Я видел Илинь всякой. Даже не так. Я думал, что видел. Улыбающейся — той легкой доверчивой улыбкой, когда мы только поженились и она еще не знала, какое змеиное гнездо этот дворец. Холодной, как нефритовая статуя, когда на приемах ей приходилось слушать ложь и делать вид, что она верит. Злой, когда я обвинял ее в измене. Тогда в ее глазах горело такое пламя, что я отворачивался, чтобы не сгореть заживо. Бесстрашной, когда она шла на допрос с поднятой головой. Умирающей… я помнил, как она лежала у меня на руках и кровь текла сквозь мои пальцы, а она шептала: «Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

Я видел ее смелой до безумия, до самоубийства. Видел решительной. Видел гордой — даже в Холодном дворце она держала спину прямо. Видел ее в гневе, в отчаянии, в торжестве победы. Видел властной. Я думал, что знал о ней все, каждый изгиб ее души, каждую трещину. Какой же я идиот.

А теперь она плакала. Не красиво, не с достоинством, не так, как плачут героини в стихах, разрывая на себе одежды. Просто всхлипывала, прятала лицо, дрожала и прижималась ко мне, как маленькая девочка, которой страшно. Ко мне, рабу, варвару, калеке, к тому, кто в прошлой жизни был императором и даже не подумал ее защитить. Потому что я сам был ее палачом.

И это разрывало меня на части. Я чувствовал, как ее пальцы вцепились в мое верхнее ханьфу. Как горячие слезы просачивались сквозь ткань, обжигая кожу. Как билось ее сердце — часто, испуганно, как у пойманной дикой птички. И у меня внутри все переворачивалось, сжималось, но вдруг расправилось, жарко, невыносимо, до спазма в горле. Что это? Нежность? Тоска? Желание защитить? Не от стрел даже, а от всего мира, от ее собственных страхов, от прошлого, которое я для нее создал?

Я не знал. Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Даже когда мы были счастливы, в те короткие месяцы до того, как я поверил лжи, я не чувствовал этого. Тогда я любил ее, как любят драгоценность. Как солнце. Как идеал, вырезанный из нефрита. А сейчас… сейчас она не сияла. Она была разбита, перепачкана дорожной пылью, с мокрым лицом, в помятом платье. И это… это была самая прекрасная, самая живая, самая настоящая женщина, что я видел за две жизни. Без маски, без императорских одежд, без этой проклятой нефритовой улыбки.

В моей голове одна за другой вставали картины. В прошлой жизни она закрыла меня собой. Умерла и ни разу не упрекнула. А я? Я что сделал? Я позволил запереть ее в Холодном дворце. Я отдал приказ пытать ее, «выбить правду». Я подписал смертный приговор ее отцу. Я слушал доносчиков и верил каждому их слову, потому что мне было удобно верить. Потому что проще ненавидеть, чем разбираться. Потому что признать ее невиновность значило бы признать свою чудовищную ошибку. А я не умел. Я никогда не умел.

Отец, мать, брат… Все они погибли по моей вине. Точнее, из-за чужой подлости и моей слепоты. Из-за моей гордыни. Из-за моей трусости.

А теперь, во второй раз, когда судьба дала мне шанс все исправить, что я сделал? Снова швырнул ее в пекло. Подбросил колокольчик, заставил ее играть роль одержимой, рисковал ее жизнью… и все ради того, чтобы она осталась в сетях Запретного города, рядом со мной. Потому что я не мог отпустить. Потому что боялся, если она уйдет, я больше никогда ее не увижу. А без нее… без нее этот шанс не имел смысла.

А Илинь… она выкрутилась. Она спасла себя и свою семью. Без меня. Вернее, вопреки мне. И теперь сидела, дрожала, плакала у меня на груди и даже не знала, что я тот, кого она больше всего не хотела встречать в новой жизни.

«Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

А я сам пришел. Сам пролез в ее дом. Сам заставил ее меня принять. Связал клятвой, кровавой, неразрывной. Сделал так, что она волновалась за меня, лечила мои раны, а теперь и плакала, уткнувшись в мое плечо. Гуй меня дери, какое же я чудовище!

Мои собственные глаза вдруг защипало. Это что еще? Я же никогда не плакал! Даже когда она умирала, внутри были только ярость и пустота, а слез не было. Но сейчас… сейчас на меня накатило такое дикое, подлое раскаяние, что я захлебнулся. Я хотел упасть перед ней на колени прямо в этом тряском экипаже, рядом с ее каменно спящей матерью, хотел завыть в голос: «Прости! Прости меня за тот раз! За этот. За все. Ты заслонила меня, а я… я не защитил тебя. Я мучил тебя. Я поверил тем, кто хотел твоей смерти. Я сам хотел твоей смерти, потому что ненавидел. А ты… ты не предавала. Никогда».

Но я молчал. Только гладил ее по волосам, осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного резкого движения. И шептал какие-то глупые бесполезные слова: «Я здесь», «Никто не увидит», «Поплачьте, госпожа, вам станет легче».

Госпожа. Какая же она мне госпожа? Она — моя жизнь. Мое единственное счастье, которого я не заслужил. И я, идиот, только сейчас начал это понимать. С запозданием в целую вечность.

Илинь постепенно затихала. Всхлипывала уже реже, дышала ровнее, теплее. Я смотрел на ее макушку, на тонкую шею, на эту беспомощную линию плеч, и сердце сжималось от какой-то болезненной, на разрыв, нежности. Я поклялся себе, что в этот раз не дам ее в обиду. Никому. Даже если ей придется ненавидеть меня до конца дней. Даже если она никогда не узнает, кто я. Даже если она выйдет замуж за другого… хотя от одной этой мысли в горле вставал жесткий колючий и ядовитый ком, не дававший вздохнуть.