Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 90

Он помолчал, потом добавил:

– Чаще всего даже личные вещи остаются в комнатах. Наследники не ценят. Всё, что для местного память или оберег, для них – просто хлам. Сбывают за копейки, выкидывают, забывают. Северску проще, когда город решает. А то потом чужие припрутся, начнут делить, требовать, ругаться. Лучше уж по‑нашему. Спокойно и без скандалов.

Он замолчал на пару секунд, затем, будто вспомнив важное, добавил:

– Ваш дед еще так все устроил. У князя на балансе много жилья по городу было. Это уж потом Совет подключился…

Я ничего не ответил. Это не требовало обсуждения – просто ещё одна обязанность князя, о которой я раньше не думал.

Машина покатилась медленнее, мы въехали в район со старыми добротными домами из красного кирпича. Они не выглядели заброшенными, но и свежести в них не было. Некоторые крыши перекошены, кое‑где черепица держалась на честном слове. Оконные рамы посерели от времени, на стёклах виднелись пятна дождей и пыль, забившаяся в углы. Бетонные ступени у подъездов были сбиты по краям. Как будто их точила не погода, а жизнь.

– Вот мы и на месте, – сказал Морозов, когда свернули к старым докам.

Машина медленно прокатилась по ухабистой подъездной дороге и остановилась у здания, что выделялось даже среди местной скромности. Дом был двухэтажным, с позеленевшей от времени шиферной крышей. Стены выцвели неравномерно, штукатурка облупилась местами. Узкие, частые окна смотрели в разные стороны, в каждом виднелась своя занавеска: где цветы, где кружево, а где просто газета, приколотая кнопками.

– Пойдёмте, – буркнул Морозов и заглушил мотор. – Спросим у заведующей, как эта самая Вера устроилась. Может, она уже смыться успела. И мы зазря сюда приехали.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел из машины. Воздух здесь был другим. Густой, влажный. Пахло сыростью, ржавчиной и железом – таким, что разъедает не сразу, но основательно. Где‑то рядом протекала вода, и её запах смешивался с дымом и старым деревом.

Я вдруг поймал себя на мысли, что не помню, какими были запахи в столице. Всё оттуда будто стерлось. Осталось только это: доки, сумка в руке и тяжёлый воздух у воды.

Дежурный у входа сидел на шатком стуле и читал потрёпанную книжку в мягкой обложке. Старик с рыжеватой, спутанной бородой, в выцветшей спецовке и клетчатых тапочках на босу ногу. Он поднял на нас ленивый взгляд, но как только узнал Морозова его будто током дернуло. Мужчина поспешно вскочил, вытянулся в струну, уронив книжку на пол.

– Доброе утро, – выдохнул он и быстро скосил глаза на меня. Взгляд стал настороженным, почти испуганным. – Неужто сам князь решил проверить наши угодья?

– Имеет право, – просто сказал Морозов, не вдаваясь в подробности. Голос был ровный, чуть глуховатый. – Где комендант?

– Так, у себя… – тут же ответил дежурный, но затем спохватился и поправился: – В столовой. Завтрак у них.

– Ясно.

– Проводить? – угодливо предложил он, шагнув чуть в сторону, будто уже готов был выйти из будки.

– Оставайтесь на месте, – сказал я строго. – Пост покидать не стоит. Глядите в оба.

Старик осенил себя священным знаком и быстро снова опустился на продавленный стул. Книжка осталась валяться под ногами.

– Неужто беда пришла?.. – проблеял он, почти шёпотом.

– Никакой беды нет, – уверил я и шагнул за Морозовым в коридор. Воздух внутри был тёплый, с ароматом варёных круп и чего‑то кислого.

Столовую мы нашли не по запаху, а по звону посуды и тихому гулу голосов. В коридоре стояла длинная вереница людей. Некоторые вполголоса переговаривались, другие просто ждали, молча глядя перед собой. Тут были самые разные: поджарые работяги с натруженными руками, обрюзгшие мужики с мутным взглядами и сизыми лицами, женщины с пустыми кастрюлями в руках и бигуди на головах, словно прерванные прямо во время утренней возни.

У самой двери, чуть в стороне от общей очереди, я заметил знакомое лицо – Борис. Тот, что недавно приезжал в поместье и уверял нас в своей порядочности. Теперь он выглядел иначе. Стоял у окна, облокотившись на стену с ленцой, что трудно было не заметить. Говорил вполголоса, но с нажимом, обращаясь к хмурому мальчишке лет пятнадцати, одетому в пиджак на вырост, который топорщился в плечах.

Борис был облачён в белоснежную майку, шёлковые пижамные штаны в синюю полоску и кепку с золотым кантом и значком якоря над козырьком. Вид у него был холёный, хоть и чуть потрёпанный. Говорил он уверенно, будто продолжал ту же речь, что начал ещё в нашем кабинете.

– Ты держись меня, малец. Не пожалеешь, – уговаривал он, слегка наклоняясь к парню. – Я тебя научу, как выбраться из этой…

Он не договорил и осёкся.

В этот момент люди в коридоре, будто по команде, начали расступаться перед Морозовым. Те, кто стоял ближе к дверям, шагнули в стороны, освобождая проход.

Он увидел хмурого воеводу, и этого хватило. Лицо его вытянулось, губы на секунду дрогнули. А когда взгляд его метнулся ко мне, в глазах мелькнуло настоящее паническое замешательство. Не сказав ни слова, он сжался и попятился, словно надеялся исчезнуть с места просто усилием воли. А потом резко развернулся и бросился прочь, цепляя плечом стену.

– Там же выхода нет, – флегматично пробормотал кто‑то справа.

– Этот таракан найдёт, – отозвался другой голос, насмешливо, почти с уважением.

Мы с Морозовым не торопились за ним. Не для того пришли. Хотя я подумал, что ложки в доме на всякий случай стоит пересчитать. Неспроста этот хлыщ сбежал.

В столовую нас пропустили без лишних вопросов. Люди молча, без возмущений уступили дорогу. Поняли сразу, что мы пришли не за едой.

Посреди столовой возвышался особенный стол, накрытый чистой скатертью, с аккуратной вышивкой по краям, будто его готовили не к завтраку, а к визиту делегации из столицы. На фоне облезлых лавок и алюминиевых подносов выглядел он почти парадно.

За этим торжественным островом комфорта восседала дородная женщина лет под шестьдесят, с руками, какими принято месить тесто и ставить людей на место. Лицо у неё было серьёзное, с плотным подбородком и глазами, в которых ясно читалось: шуточки не пройдут. Платок на голове туго завязан, темно‑синий фартук, без излишеств, зато выглажен как знамя на построении.

Перед ней стоял внушительный арсенал съестного: тарелки с кашой, украшенной бльши брикетом сливочного масла, наваристой похлебкой, пара мисок с салатом, куски белого хлеба, колбаса, варенье и несколько зажаристых сырников, ещё исходящих паром. Видимо, комендантша считала, что день без трёх первых блюд – не день, а недоразумение.

Повариха в белом халате и колпаке стояла напротив, вытянувшись, как на параде. По виду это была простая женщина, но сейчас напоминала кадета перед суровой наставницей.

Комендантша не обратила на нас ни малейшего внимания. Вместо приветствия она ловко ухватила один из румяных сырников, обмакнула в соус и закинула в рот с тем выражением, с каким решают вопросы на совещании. Затем, не смутившись, сунула пальцы в миску со сметаной, зачерпнула ещё, причмокнула, облизала и только после этого удостоила нас взглядом.

Коротким, внимательным, без особых сантиментов. Как будто проверяла, стоит ли ради нас откладывать завтрак.

– Жирновата сметанка‑то, – пробурчала управляющая, давясь сырником, но не прекращая жевать. – Могла бы и разбавить, не в княжеской же трапезной сидим.

– После вашего завтрака так и сделаю, Параскева Ильинишна, – подобострастно пообещала повариха, чуть кивнув. Голос у неё дрогнул то ли от страха, то ли от желания поскорее уйти с линии огня.

Морозов осмотрелся, глянул на тарелки, потом на подчинённую комендантши, выпрямившуюся ещё больше, и негромко, но так, что услышали все, спросил:

– Это что за свинья на выпасе?

Голос его прозвучал спокойно, но достаточно отчётливо, чтобы по столовой пробежала волна напряжения. Люди замерли, ложки застучали реже, кто‑то повернулся через плечо, пытаясь понять, про кого именно воевода выдал реплику.